431 лучших цитата — Александр Сергеевич Пушкин

Подборка из 431 цитата Александра Сергеевича Пушкина: от иронии до философии. Листайте и выбирайте своё.

1. «

   Говорят, что несчастие хорошая школа; может быть. Но счастие есть лучший университет. Оно довершает воспитание души, способной к доброму и прекрасному.

   Говорят, что несчастие хорошая школа; может быть. Но счастие есть лучший университет. Оно довершает воспитание души, способной к доброму и прекрасному.
2. «

   Толпа жадно читает исповеди, записи etc., потому что в подлости своей радуется унижению высокого, слабостям могущего. При открытии всякой мерзости она в восхищении. Он мал, как мы, он мерзок, как мы! Врете, подлецы: он и мал и мерзок не так, как вы, — иначе!

   Толпа жадно читает исповеди, записи etc., потому что в подлости своей радуется унижению высокого, слабостям могущего. При открытии всякой мерзости она в восхищении. Он мал, как мы, он мерзок, как мы! Врете, подлецы: он и мал и мерзок не так, как вы, — иначе!
3. «

   Уж темно: в санки он садится. «Пади, пади!» — раздался крик; Морозной пылью серебрится Его бобровый воротник. К Talon помчался: он уверен, Что там уж ждет его Каверин. Вошел — и пробка в потолок, Вина кометы брызнул ток, Пред ним roast-beef окровавленный, И трюфли, роскошь юных лет, Французской кухни лучший цвет, И Стразбурга пирог нетленный Меж сыром лимбкргским живым И ананасом золотым.

   Уж темно: в санки он садится. «Пади, пади!» — раздался крик; Морозной пылью серебрится Его бобровый воротник. К Talon помчался: он уверен, Что там уж ждет его Каверин. Вошел — и пробка в потолок, Вина кометы брызнул ток, Пред ним roast-beef окровавленный, И трюфли, роскошь юных лет, Французской кухни лучший цвет, И Стразбурга пирог нетленный Меж сыром лимбкргским живым И ананасом золотым.

   — Евгений Онегин · книга
4. «

   К неверной славе я хладею; И по привычке лишь одной Лениво волочусь за нею, Как муж за гордою женой.

   К неверной славе я хладею; И по привычке лишь одной Лениво волочусь за нею, Как муж за гордою женой.
5. «

   Теперь я живу дома, я хозяйка — и ты не поверишь, какое это истинное наслаждение.

   Теперь я живу дома, я хозяйка — и ты не поверишь, какое это истинное наслаждение.

   — Лиза · книга
6. «

   На лицах дерзость, в сердце страх.

   На лицах дерзость, в сердце страх.
7. «

   В последних числах сентября (Презренной прозой говоря) В деревне скучно: грязь, ненастье, Осенний ветер, мелкий снег.

   В последних числах сентября (Презренной прозой говоря) В деревне скучно: грязь, ненастье, Осенний ветер, мелкий снег.

   — Граф Нулин · книга
8. «

   У этого человека по крайней мере три злодейства на душе!

   У этого человека по крайней мере три злодейства на душе!

   — Пиковая дама · книга
9. «

   Я верю: я любим; для сердца нужно верить. Нет, милая моя не может лицемерить; Всё непритворно в ней: желаний томный жар, Стыдливость робкая, харит бесценный дар, Нарядов и речей приятная небрежность, И ласковых имён младенческая нежность.

   Я верю: я любим; для сердца нужно верить. Нет, милая моя не может лицемерить; Всё непритворно в ней: желаний томный жар, Стыдливость робкая, харит бесценный дар, Нарядов и речей приятная небрежность, И ласковых имён младенческая нежность.
10. «

    Теперь не то: разгульный праздник наш С приходом лет, как мы, перебесился, Он присмирел, утих, остепенился, Стал глуше звон его заздравных чаш; Меж нами речь не так игриво льется, Просторнее, грустнее мы сидим, И реже смех меж песен раздается, И чаще мы вздыхаем и молчим.

    Теперь не то: разгульный праздник наш С приходом лет, как мы, перебесился, Он присмирел, утих, остепенился, Стал глуше звон его заздравных чаш; Меж нами речь не так игриво льется, Просторнее, грустнее мы сидим, И реже смех меж песен раздается, И чаще мы вздыхаем и молчим.
11. «

    Огню любви единственна преграда, Любовника сладчайшая награда И прелестей единственный покров, О юбка! речь к тебе я обращаю, Строки сии тебе я посвящаю, Одушеви перо мое, любовь!

    Огню любви единственна преграда, Любовника сладчайшая награда И прелестей единственный покров, О юбка! речь к тебе я обращаю, Строки сии тебе я посвящаю, Одушеви перо мое, любовь!

    — Монах · книга
12. «

    В первое представление «Дон Жуана», в то время, когда весь театр, полный изумленных знатоков, безмолвно упивался гармонией Моцарта, раздался свист — все обратились с негодованием, и знаменитый Сальери вышел из залы — в бешенстве, снедаемый завистию. Сальери умер лет 8 тому назад. Некоторые немецкие журналы говорили, что на одре смерти признался он будто бы в ужасном преступлении — в отравлении великого Моцарта. Завистник, который мог освистать «Дон Жуана», мог отравить его творца.

    В первое представление «Дон Жуана», в то время, когда весь театр, полный изумленных знатоков, безмолвно упивался гармонией Моцарта, раздался свист — все обратились с негодованием, и знаменитый Сальери вышел из залы — в бешенстве, снедаемый завистию. Сальери умер лет 8 тому назад. Некоторые немецкие журналы говорили, что на одре смерти признался он будто бы в ужасном преступлении — в отравлении великого Моцарта. Завистник, который мог освистать «Дон Жуана», мог отравить его творца.

    — О Сальери · книга
13. «

    Увы! на жизненных браздах Мгновенной жатвой поколенья, По тайной воле провиденья, Восходят, зреют и падут; Другие им во след идут...

    Увы! на жизненных браздах Мгновенной жатвой поколенья, По тайной воле провиденья, Восходят, зреют и падут; Другие им во след идут...

    — Евгений Онегин · книга
14. «

    Подождать она хотела До обеда; не стерпела, В руки яблочко взяла, К алым губкам поднесла, Потихоньку прокусила И кусочек проглотила... Вдруг она, моя душа, Пошатнулась не дыша, Белы руки опустила, Плод румяный уронила, Закатилися глаза, И она под образа Головой на лавку пала И тиха, недвижна стала...

    Подождать она хотела До обеда; не стерпела, В руки яблочко взяла, К алым губкам поднесла, Потихоньку прокусила И кусочек проглотила... Вдруг она, моя душа, Пошатнулась не дыша, Белы руки опустила, Плод румяный уронила, Закатилися глаза, И она под образа Головой на лавку пала И тиха, недвижна стала...

    — Сказка о мертвой царевне и о семи богатырях · книга
15. «

    Deep in the desert's misery, far in the fury of the sand, there stands the awesome Upas Tree lone watchman of a lifeless land. <...> But man sent man with one proud look towards the tree, and he was gone, the humble one, and there he took the poison and returned at dawn.

    Deep in the desert's misery, far in the fury of the sand, there stands the awesome Upas Tree lone watchman of a lifeless land. <...> But man sent man with one proud look towards the tree, and he was gone, the humble one, and there he took the poison and returned at dawn.
16. «

    И смолкнул ярый крик войны: Все русскому мечу подвластно.

    И смолкнул ярый крик войны: Все русскому мечу подвластно.

    — Кавказский пленник · книга
17. «

    Достиг я высшей власти; Шестой уж год я царствую спокойно. Но счастья нет моей душе. Не так ли Мы смолоду влюбляемся и алчем Утех любви, но только утолим Сердечный глад мгновенным обладаньем, Уж, охладев, скучаем и томимся.

    Достиг я высшей власти; Шестой уж год я царствую спокойно. Но счастья нет моей душе. Не так ли Мы смолоду влюбляемся и алчем Утех любви, но только утолим Сердечный глад мгновенным обладаньем, Уж, охладев, скучаем и томимся.

    — Царь · книга
18. «

    Уселся он — с похвальной целью Себе присвоить ум чужой.

    Уселся он — с похвальной целью Себе присвоить ум чужой.

    — Евгений Онегин · книга
19. «

    Сохраню ль к судьбе презренье? Понесу ль навстречу ей непреклонность и терпенье?

    Сохраню ль к судьбе презренье? Понесу ль навстречу ей непреклонность и терпенье?
20. «

    В печальной праздности я лиру забывал, Воображение в мечтах не разгоралось, С дарами юности мой гений отлетал, И сердце медленно хладело, закрывалось. Вас вновь я призывал, о дни моей весны, Вы, полетевшие под сенью тишины, Дни дружества, любви, надежд и грусти нежной, Когда поэзии поклонник безмятежной, На лире счастливой я тихо воспевал Волнение любви, уныние разлуки – И гул дубрав горам передавал мои задумчивые звуки.

    В печальной праздности я лиру забывал, Воображение в мечтах не разгоралось, С дарами юности мой гений отлетал, И сердце медленно хладело, закрывалось. Вас вновь я призывал, о дни моей весны, Вы, полетевшие под сенью тишины, Дни дружества, любви, надежд и грусти нежной, Когда поэзии поклонник безмятежной, На лире счастливой я тихо воспевал Волнение любви, уныние разлуки – И гул дубрав горам передавал мои задумчивые звуки.