Александр Солженицын — 151 цитата с глубоким смыслом

Александр Солженицын — автор, чьи слова цитируют десятилетиями. Мы выбрали 151 цитата: коротко, точно, без воды.

1. «

   Смирный — в бригаде клад.

   Смирный — в бригаде клад.

   — Один день Ивана Денисовича · книга
2. «

   58-я статья состояла из четырнадцати пунктов. Из первого пункта мы узнаем, что контрреволюционным признается всякое действие (по ст. 6 УК — и бездействие), направленное... на ослабление власти... При широком истолковании оказывалось: отказ в лагере пойти на работу, когда ты голоден и изнеможен, — есть ослабление власти. И влечет за собой — расстрел. (Расстрелы отказчиков во время войны.)

   58-я статья состояла из четырнадцати пунктов. Из первого пункта мы узнаем, что контрреволюционным признается всякое действие (по ст. 6 УК — и бездействие), направленное... на ослабление власти... При широком истолковании оказывалось: отказ в лагере пойти на работу, когда ты голоден и изнеможен, — есть ослабление власти. И влечет за собой — расстрел. (Расстрелы отказчиков во время войны.)

   — Архипелаг ГУЛАГ · книга
3. «

   Милосердная к мужчинам, война унесла их. А женщин оставила домучиваться.

   Милосердная к мужчинам, война унесла их. А женщин оставила домучиваться.

   — Раковый корпус · книга
4. «

   Работа — она как палка, конца в ней два: для людей делаешь — качество дай, для начальника делаешь — дай показуху.

   Работа — она как палка, конца в ней два: для людей делаешь — качество дай, для начальника делаешь — дай показуху.

   — Один день Ивана Денисовича · книга
5. «

   Тогда и тяжело говорить, когда слишком много есть, что сказать.

   Тогда и тяжело говорить, когда слишком много есть, что сказать.

   — Архипелаг ГУЛАГ · книга
6. «

   Но горе той нации, у которой литература прерывается вмешательством силы: это – не просто нарушение «свободы печати», это – замкнутие национального сердца, иссечение национальной памяти. Нация не помнит сама себя, нация лишается духовного единства – и при общем как будто языке соотечественники вдруг перестают понимать друг друга. Отживают и умирают немые поколения, не рассказавшие о себе ни сами себе, ни потомкам. Если такие мастера, как Ахматова или Замятин, на всю жизнь замурованы заживо, осуждены до гроба творить молча, не слыша отзвука своему написанному, – это не только их личная беда, но горе всей нации, но опасность для всей нации. А в иных случаях – и для всего человечества: когда от такого молчания перестаёт пониматься и вся целиком история.

   Но горе той нации, у которой литература прерывается вмешательством силы: это – не просто нарушение «свободы печати», это – замкнутие национального сердца, иссечение национальной памяти. Нация не помнит сама себя, нация лишается духовного единства – и при общем как будто языке соотечественники вдруг перестают понимать друг друга. Отживают и умирают немые поколения, не рассказавшие о себе ни сами себе, ни потомкам. Если такие мастера, как Ахматова или Замятин, на всю жизнь замурованы заживо, осуждены до гроба творить молча, не слыша отзвука своему написанному, – это не только их личная беда, но горе всей нации, но опасность для всей нации. А в иных случаях – и для всего человечества: когда от такого молчания перестаёт пониматься и вся целиком история.
7. «

   Какая разница – счастье для потомков или счастье на том свете? Обоих не видно.

   Какая разница – счастье для потомков или счастье на том свете? Обоих не видно.

   — В круге первом · книга
8. «

   У человека — зубы, и он ими грызёт, скрежещет, стискивает их. А у растения вот — нет зубов, и как же спокойно они растут, и спокойно как умирают!

   У человека — зубы, и он ими грызёт, скрежещет, стискивает их. А у растения вот — нет зубов, и как же спокойно они растут, и спокойно как умирают!

   — Вадим · книга
9. «

   Если тебе часто приходится лгать, то рано или поздно ты сам поверишь в это.

   Если тебе часто приходится лгать, то рано или поздно ты сам поверишь в это.
10. «

    Конечно, он читал и слышал, что жалость — чувство унижающее: и того унижающее, кто жалеет, и того, кого жалеют.

    Конечно, он читал и слышал, что жалость — чувство унижающее: и того унижающее, кто жалеет, и того, кого жалеют.

    — Раковый корпус · книга
11. «

    История до того однообразна, что противно ее читать.

    История до того однообразна, что противно ее читать.

    — В круге первом · книга
12. «

    Не каждому дано, как Ване Левитскому, уже в 14 лет понимать: «Каждый честный человек должен попасть в тюрьму. Сейчас сидит папа, а вырасту я — и меня посадят». (Его посадили двадцати трёх лет.) Большинство коснеет в мерцающей надежде.

    Не каждому дано, как Ване Левитскому, уже в 14 лет понимать: «Каждый честный человек должен попасть в тюрьму. Сейчас сидит папа, а вырасту я — и меня посадят». (Его посадили двадцати трёх лет.) Большинство коснеет в мерцающей надежде.

    — Архипелаг ГУЛАГ · книга
13. «

    Да поднимись ты выше своей кочки зрения.

    Да поднимись ты выше своей кочки зрения.

    — В круге первом · книга
14. «

    Человек, внутренне не подготовленный к насилию, всегда слабей насильника.

    Человек, внутренне не подготовленный к насилию, всегда слабей насильника.

    — Архипелаг ГУЛАГ · книга
15. «

    Не всякий называет маму — мамой, особенно при посторонних.

    Не всякий называет маму — мамой, особенно при посторонних.

    — Раковый корпус · книга
16. «

    Искренность никак не может быть главным критерием книги. При неверных мыслях или чуждых настроениях искренность только усиливает вредное действие произведения, искренность — ВРЕДНА! Субъективная искренность может оказаться против правдивости показа жизни...

    Искренность никак не может быть главным критерием книги. При неверных мыслях или чуждых настроениях искренность только усиливает вредное действие произведения, искренность — ВРЕДНА! Субъективная искренность может оказаться против правдивости показа жизни...

    — Авиета Русанова · книга
17. «

    Не наказывая, даже не порицая злодеев, мы не просто оберегаем их ничтожную старость — мы тем самым из-под новых поколений вырываем всякие основы справедливости. Оттого-то они «равнодушные» и растут, а не из-за «слабости воспитательной работы».

    Не наказывая, даже не порицая злодеев, мы не просто оберегаем их ничтожную старость — мы тем самым из-под новых поколений вырываем всякие основы справедливости. Оттого-то они «равнодушные» и растут, а не из-за «слабости воспитательной работы».

    — Архипелаг ГУЛАГ · книга
18. «

    Сытость совсем не зависит от того, сколько мы едим, а от того, как мы едим! Так и счастье, так и счастье, Лёвушка, оно вовсе не зависит от объёма внешних благ, которые мы урвали у жизни. Оно зависит только от нашего отношения к ним! Об этом сказано ещё в даосской этике: «Кто умеет довольствоваться, тот всегда будет доволен.»

    Сытость совсем не зависит от того, сколько мы едим, а от того, как мы едим! Так и счастье, так и счастье, Лёвушка, оно вовсе не зависит от объёма внешних благ, которые мы урвали у жизни. Оно зависит только от нашего отношения к ним! Об этом сказано ещё в даосской этике: «Кто умеет довольствоваться, тот всегда будет доволен.»

    — В круге первом · книга
19. «

    Совокупный страх приводил к верному сознанию своего ничтожества и отсутствия всякого права.

    Совокупный страх приводил к верному сознанию своего ничтожества и отсутствия всякого права.

    — Архипелаг ГУЛАГ · книга
20. «

    Хорошо иметь сильную голову. Ты владеешь исходом до последней минуты. Все пути событий подчинены тебе.

    Хорошо иметь сильную голову. Ты владеешь исходом до последней минуты. Все пути событий подчинены тебе.

    — В круге первом · книга