53 цитаты Алексея Константиновича Толстого — коротко и по делу

Подборка из 53 цитаты Алексея Константиновича Толстого: от иронии до философии. Листайте и выбирайте своё.

1. «

   Не знаю сам. Но я с собой был честен И двум идеям вместе не служил. Просторно сердце женщины, напротив; В нем резкие противоречья могут Ужиться рядом. В нём бывает слышен, Среди любви живой и настоящей, Нередко запоздалый отголосок Другой, отжившей, конченной любви. Вины тут нет: подобные явленья В природе женской. Но делиться я И с тенью даже не могу тем сердцем. Которое мне отдалося. В нем Я должен быть один.

   Не знаю сам. Но я с собой был честен И двум идеям вместе не служил. Просторно сердце женщины, напротив; В нем резкие противоречья могут Ужиться рядом. В нём бывает слышен, Среди любви живой и настоящей, Нередко запоздалый отголосок Другой, отжившей, конченной любви. Вины тут нет: подобные явленья В природе женской. Но делиться я И с тенью даже не могу тем сердцем. Которое мне отдалося. В нем Я должен быть один.

   — Дон Жуан · книга
2. «

   Правду сказать недолго, да говорить-то надо умеючи.

   Правду сказать недолго, да говорить-то надо умеючи.

   — Борис Федорович Годунов · книга
3. «

   Удовольствие, ощущаемое нами при виде художественного портрета, есть иное чувство, чем созерцание оригинала в зеркале. Напротив, оригинал часто бывает нам неприятен, а воспроизведение нас привлекает. Причина тому, что живопись (когда она достойна этого имени) отбрасывает всё, что в оригинале случайно, незнаменательно, индифферентно, и сохраняет только его сущность.

   Удовольствие, ощущаемое нами при виде художественного портрета, есть иное чувство, чем созерцание оригинала в зеркале. Напротив, оригинал часто бывает нам неприятен, а воспроизведение нас привлекает. Причина тому, что живопись (когда она достойна этого имени) отбрасывает всё, что в оригинале случайно, незнаменательно, индифферентно, и сохраняет только его сущность.
4. «

   Нас не судьба возносит над толпою, Она лишь случай в руки нам даёт - И сильный муж не ожидает праздно, Чтоб чудо кверху подняло его. Судьбе помочь он должен. Случай есть — И действовать приходит мне пора!

   Нас не судьба возносит над толпою, Она лишь случай в руки нам даёт - И сильный муж не ожидает праздно, Чтоб чудо кверху подняло его. Судьбе помочь он должен. Случай есть — И действовать приходит мне пора!

   — Борис Годунов · книга
5. «

   Слеза дрожит в твоем ревнивом взоре - О, не грусти, ты все мне дорога! Но я любить могу лишь на просторе - Мою любовь, широкую, как море, Вместить не могут жизни берега. <...> И любим мы любовью раздробленной И тихий шепот вербы над ручьем, И милой девы взор, на нас склоненный, И звездный блеск, и все красы вселенной, И ничего мы вместе не сольем.

   Слеза дрожит в твоем ревнивом взоре - О, не грусти, ты все мне дорога! Но я любить могу лишь на просторе - Мою любовь, широкую, как море, Вместить не могут жизни берега. <...> И любим мы любовью раздробленной И тихий шепот вербы над ручьем, И милой девы взор, на нас склоненный, И звездный блеск, и все красы вселенной, И ничего мы вместе не сольем.
6. «

   Нас редко оскорбляет обвинение в пороках, которых мы решительно чужды.

   Нас редко оскорбляет обвинение в пороках, которых мы решительно чужды.
7. «

   И я узнал, что мужество и сила Должны теперь искусству уступать; Что не они уже решают битвы, Как в славные былые времена, И грустно мне то стало.

   И я узнал, что мужество и сила Должны теперь искусству уступать; Что не они уже решают битвы, Как в славные былые времена, И грустно мне то стало.

   — Христиан · книга
8. «

   Святые братья глупы. Человек Молиться волен как ему угодно. Не влезешь силой в совесть никому И никого не вгонишь в рай дубиной.

   Святые братья глупы. Человек Молиться волен как ему угодно. Не влезешь силой в совесть никому И никого не вгонишь в рай дубиной.

   — Дон Жуан · книга
9. «

   От зла лишь зло родится — все едино: Себе ль мы им служить хотим иль царству — Оно ни нам, ни царству впрок нейдет!

   От зла лишь зло родится — все едино: Себе ль мы им служить хотим иль царству — Оно ни нам, ни царству впрок нейдет!

   — Борис Годунов · книга
10. «

    К этому присоединяется некоторая мягкость сердца, не чуждая сильному характеру, но всегда вредная для достижения политических целей.

    К этому присоединяется некоторая мягкость сердца, не чуждая сильному характеру, но всегда вредная для достижения политических целей.
11. «

    Колокольчики мои, Цветики степные! Что глядите на меня, Темно-голубые? И о чем звените вы В день веселый мая, Средь некошенной травы Головой качая?

    Колокольчики мои, Цветики степные! Что глядите на меня, Темно-голубые? И о чем звените вы В день веселый мая, Средь некошенной травы Головой качая?
12. «

    Пожалуйста, сеньор, поосторожней! Не забывайте, что у жен мужья; Хотя, признаться, было бы недурно, Чтоб женщины замужние все были, А все б мужчины были холостые!

    Пожалуйста, сеньор, поосторожней! Не забывайте, что у жен мужья; Хотя, признаться, было бы недурно, Чтоб женщины замужние все были, А все б мужчины были холостые!

    — Лепорелло · книга
13. «

    Хотя подвижная впечатлительность Иоанна и побуждала его иногда отказываться от кровавых дел своих и предаваться раскаянию, но то были исключения; в обыкновенное же время он был проникнут сознанием своей непогрешимости, верил твердо в божественное начало своей власти и ревниво охранял ее от посторонних посягательств; а посягательством казалось ему всякое, даже молчаливое осуждение. Так случилось и теперь. Мысль простить Серебряного мелькнула в душе его, но тотчас же уступила место убеждению, что Никита Романович принадлежит к числу людей, которых не должно терпеть в государстве.

    Хотя подвижная впечатлительность Иоанна и побуждала его иногда отказываться от кровавых дел своих и предаваться раскаянию, но то были исключения; в обыкновенное же время он был проникнут сознанием своей непогрешимости, верил твердо в божественное начало своей власти и ревниво охранял ее от посторонних посягательств; а посягательством казалось ему всякое, даже молчаливое осуждение. Так случилось и теперь. Мысль простить Серебряного мелькнула в душе его, но тотчас же уступила место убеждению, что Никита Романович принадлежит к числу людей, которых не должно терпеть в государстве.

    — Князь Серебряный · книга
14. «

    Кто этот вор, неслыханный и дерзкий? Селения к нему перебегают — Молвой Москва встревожена — его Нам презирать нельзя! Доколь не сможем Назвать его по имени, он будет Димитрием в глазах толпы! Возможно ль?

    Кто этот вор, неслыханный и дерзкий? Селения к нему перебегают — Молвой Москва встревожена — его Нам презирать нельзя! Доколь не сможем Назвать его по имени, он будет Димитрием в глазах толпы! Возможно ль?

    — Борис Годунов · книга
15. «

    Ехал Серебряный, понуря голову, и среди его мрачных дум, среди самой безнадежности светило ему, как дальняя заря, одно утешительное чувство. То было сознание, что он в жизни исполнил долг свой, насколько позволило ему умение, что он шел прямою дорогой и ни разу не уклонился от нее умышленно. Драгоценное чувство, которое, среди скорби и бед, как неотъемлемое сокровище, живет в сердце честного человека и пред которым все блага мира, все, что составляет цель людских стремлений, – есть прах и ничто!

    Ехал Серебряный, понуря голову, и среди его мрачных дум, среди самой безнадежности светило ему, как дальняя заря, одно утешительное чувство. То было сознание, что он в жизни исполнил долг свой, насколько позволило ему умение, что он шел прямою дорогой и ни разу не уклонился от нее умышленно. Драгоценное чувство, которое, среди скорби и бед, как неотъемлемое сокровище, живет в сердце честного человека и пред которым все блага мира, все, что составляет цель людских стремлений, – есть прах и ничто!

    — Князь Серебряный · книга
16. «

    Морозов сделал повелительный знак, и опричники невольно посторонились. Гремя колокольцами, боярин подошёл к столу и опустился на скамью, напротив Иоанна, с такою величественною осанкой, как будто на нём вместо шутовского кафтана была царская риза. - Как же мне потешать тебя, государь? — спросил он, положив локти на стол, глядя прямо в очи Ивану Васильевичу. — Мудрён ты стал на потехи, ничем не удивишь тебя! Каких шуток не перешучено на Руси, с тех пор как ты государишь! Потешался ты, когда был ещё отроком и конём давил народ на улицах; потешался ты, когда на охоте велел псарям князя Шуйского зарезать; потешался, когда выборные люди из Пскова пришли плакаться тебе на твоего наместника, а ты приказал им горячею смолою бороды палить! Опричники хотели вскочить с своих мест и броситься на Морозова; царь удержал их знаком. - Но, — продолжал Морозов, — то всё было ребяческое веселье; оно скоро тебе надоело. Ты начал знаменитых людей в монахи постригать, а жен и дочерей их себе на потеху позорить. И это тебе прискучило. Стал ты выбирать тогда лучших слуг твоих и мукам предавать. Тут дело пошло повеселее, только ненадолго. Не всё же ругаться над народом да над боярами. Давай и над церковью Христовою поглумимся!

    Морозов сделал повелительный знак, и опричники невольно посторонились. Гремя колокольцами, боярин подошёл к столу и опустился на скамью, напротив Иоанна, с такою величественною осанкой, как будто на нём вместо шутовского кафтана была царская риза. - Как же мне потешать тебя, государь? — спросил он, положив локти на стол, глядя прямо в очи Ивану Васильевичу. — Мудрён ты стал на потехи, ничем не удивишь тебя! Каких шуток не перешучено на Руси, с тех пор как ты государишь! Потешался ты, когда был ещё отроком и конём давил народ на улицах; потешался ты, когда на охоте велел псарям князя Шуйского зарезать; потешался, когда выборные люди из Пскова пришли плакаться тебе на твоего наместника, а ты приказал им горячею смолою бороды палить! Опричники хотели вскочить с своих мест и броситься на Морозова; царь удержал их знаком. - Но, — продолжал Морозов, — то всё было ребяческое веселье; оно скоро тебе надоело. Ты начал знаменитых людей в монахи постригать, а жен и дочерей их себе на потеху позорить. И это тебе прискучило. Стал ты выбирать тогда лучших слуг твоих и мукам предавать. Тут дело пошло повеселее, только ненадолго. Не всё же ругаться над народом да над боярами. Давай и над церковью Христовою поглумимся!

    — Дружина Андреевич Морозов · книга
17. «

    <...> Безвинен Не может быть, кто с жизнию ведет Всегда борьбу, кто хоть какую цель Перед собой поставил, хоть какое Желание в груди несет. В ущерб Другому лишь желанья своего Достигнет он!

    <...> Безвинен Не может быть, кто с жизнию ведет Всегда борьбу, кто хоть какую цель Перед собой поставил, хоть какое Желание в груди несет. В ущерб Другому лишь желанья своего Достигнет он!

    — Борис Годунов · книга
18. «

    Иллюзия, производимая искусством, не должна быть иллюзией полного обмана.

    Иллюзия, производимая искусством, не должна быть иллюзией полного обмана.
19. «

    Морозов гордо повел очами. - Ещё шуток хочешь, государь? Изволь, я тебя потешу! Оставался у тебя из верных слуг твоих ещё один, древнего, боярского рода; его ты откладывал казнить, потому ли, что страшился божьего гнева или что не придумал еще достойной казни ему. Жил он далеко от тебя, под опалою, и мог бы ты забыть про него; но ты, государь, никого не забываешь! Послал ты к нему своего окаянного Вяземского, сжечь его дом и жену увезти. Когда ж он пришел к тебе просить суда на Вяземского, ты заставил их биться себе на потеху, чая, что Вяземский убьёт старого слугу твоего. Но бог не захотел его погибели, показал его правду. Что же ты сделал тогда, государь? Тогда, — продолжал Морозов, и голос его задрожал, и колокольцы затряслись на одежде, — тогда тебе показалось мало бесчестия на слуге твоём, и ты порешил опозорить его ещё неслыханным, небывалым позором! Тогда, — воскликнул Морозов, отталкивая стол и вставая с места, — тогда ты, государь, боярина Морозова одел в шутовской кафтан и велел ему, спасшему Тулу и Москву, забавлять тебя вместе со скаредными твоими кромешниками! Грозен был вид старого воеводы среди безмолвных опричников. Значение шутовской его одежды исчезло. Из-под густых бровей сверкали молнии. Белая борода величественно падала на грудь, приявшую некогда много вражьих ударов, но испещренную ныне яркими заплатами; а в негодующем взоре было столько достоинства, столько благородства, что в сравнении с ним Иван Васильевич показался мелок.

    Морозов гордо повел очами. - Ещё шуток хочешь, государь? Изволь, я тебя потешу! Оставался у тебя из верных слуг твоих ещё один, древнего, боярского рода; его ты откладывал казнить, потому ли, что страшился божьего гнева или что не придумал еще достойной казни ему. Жил он далеко от тебя, под опалою, и мог бы ты забыть про него; но ты, государь, никого не забываешь! Послал ты к нему своего окаянного Вяземского, сжечь его дом и жену увезти. Когда ж он пришел к тебе просить суда на Вяземского, ты заставил их биться себе на потеху, чая, что Вяземский убьёт старого слугу твоего. Но бог не захотел его погибели, показал его правду. Что же ты сделал тогда, государь? Тогда, — продолжал Морозов, и голос его задрожал, и колокольцы затряслись на одежде, — тогда тебе показалось мало бесчестия на слуге твоём, и ты порешил опозорить его ещё неслыханным, небывалым позором! Тогда, — воскликнул Морозов, отталкивая стол и вставая с места, — тогда ты, государь, боярина Морозова одел в шутовской кафтан и велел ему, спасшему Тулу и Москву, забавлять тебя вместе со скаредными твоими кромешниками! Грозен был вид старого воеводы среди безмолвных опричников. Значение шутовской его одежды исчезло. Из-под густых бровей сверкали молнии. Белая борода величественно падала на грудь, приявшую некогда много вражьих ударов, но испещренную ныне яркими заплатами; а в негодующем взоре было столько достоинства, столько благородства, что в сравнении с ним Иван Васильевич показался мелок.

    — Дружина Андреевич Морозов · книга
20. «

    Но в смысле долга, признаваемого человеком над самим собой и обрекающего его, в случае нарушения, собственному презрению, чувство чести, слава богу, у нас уцелело.

    Но в смысле долга, признаваемого человеком над самим собой и обрекающего его, в случае нарушения, собственному презрению, чувство чести, слава богу, у нас уцелело.