Подборка: 21 цитата Андрея Белого

Подборка из 21 цитата Андрея Белого: от иронии до философии. Листайте и выбирайте своё.

1. «

   Мы — сияющий закат Взвеянный с земли.

   Мы — сияющий закат Взвеянный с земли.
2. «

   Трудно отстаивать искусство там, где слишком много медных лбов.

   Трудно отстаивать искусство там, где слишком много медных лбов.
3. «

   Солнцем сердце зажжено. Солнце – к вечному стремительность. Солнце – вечное окно В золотую ослепительность.

   Солнцем сердце зажжено. Солнце – к вечному стремительность. Солнце – вечное окно В золотую ослепительность.
4. «

   Вот засяду, знаете, дома, буду пить бром и читать Апокалипсис.

   Вот засяду, знаете, дома, буду пить бром и читать Апокалипсис.

   — Петербург · книга
5. «

   — ... Я вот вам говорю, спорю с вами – не с вами я спорю, а с собою, лишь с собою. Собеседник ведь для меня ничто равно не значит: я умею говорить со стенами, с тумбами, с совершенными идиотами. Я чужие мысли не слушаю: то есть слышу я только то, что касается меня, моего. Я борюсь, Николай Аполлонович: одиночество на меня нападает: я часами, днями, неделями сижу у себя на чердаке и курю. Тогда мне начинает казаться, что все не то. Знаете ли вы это состояние? – Не могу ясно представить. Слышал, что это бывает от сердца. Вот при виде пространства, когда нет кругом ничего… Это понятнее мне. – Ну, а я – нет: так вот, сидишь себе и говоришь, почему я – я: и кажется, что не я… И знаете, столик это стоит себе передо мною. И чёрт его знает, что он такое; и столик – не столик. И вот говоришь себе: чёрт знает что со мной сделала жизнь. И хочется, чтобы я – стало я…

   — ... Я вот вам говорю, спорю с вами – не с вами я спорю, а с собою, лишь с собою. Собеседник ведь для меня ничто равно не значит: я умею говорить со стенами, с тумбами, с совершенными идиотами. Я чужие мысли не слушаю: то есть слышу я только то, что касается меня, моего. Я борюсь, Николай Аполлонович: одиночество на меня нападает: я часами, днями, неделями сижу у себя на чердаке и курю. Тогда мне начинает казаться, что все не то. Знаете ли вы это состояние? – Не могу ясно представить. Слышал, что это бывает от сердца. Вот при виде пространства, когда нет кругом ничего… Это понятнее мне. – Ну, а я – нет: так вот, сидишь себе и говоришь, почему я – я: и кажется, что не я… И знаете, столик это стоит себе передо мною. И чёрт его знает, что он такое; и столик – не столик. И вот говоришь себе: чёрт знает что со мной сделала жизнь. И хочется, чтобы я – стало я…

   — Петербург · книга
6. «

   Далёкая, родная, — Жди меня... Далёкая, родная: Буду — я... Твои глаза мне станут Две звезды. Тебе в тумане глянут - Две звезды. Мы в дали отстояний - Поглядим; И дали отстояний - Станут: дым. Меж нами, вспыхнувшими, - Лепет лет... Меж нами, вспыхнувшими, Светит свет.

   Далёкая, родная, — Жди меня... Далёкая, родная: Буду — я... Твои глаза мне станут Две звезды. Тебе в тумане глянут - Две звезды. Мы в дали отстояний - Поглядим; И дали отстояний - Станут: дым. Меж нами, вспыхнувшими, - Лепет лет... Меж нами, вспыхнувшими, Светит свет.
7. «

   Жизнь в безвременье мчится пересохшим ключом: всё земное нам снится утомительным сном.

   Жизнь в безвременье мчится пересохшим ключом: всё земное нам снится утомительным сном.
8. «

   Декабрь... Сугробы на дворе... Я помню вас и ваши речи; Я помню в снежном серебре Стыдливо дрогнувшие плечи.

   Декабрь... Сугробы на дворе... Я помню вас и ваши речи; Я помню в снежном серебре Стыдливо дрогнувшие плечи.
9. «

   Личность, продукт люциферизации, выявила и нить нормального своего дальнейшего «порыва ввысь» в росте мысли и в правилах очищения мысли от чувственных примесей (весь философский праксис эпохи души рассуж­дающей) но еще более выявлялись все виды анормально­го, преждевременного экстаза вверх, сопровождавшиеся переносом так сказать «пыли» низшей сферы, ведущие к переуплотнению личности, к отложению на капле, прелом­ляющей свет, так сказать твердых коростов: к ненормальному росту субстанции маски на «Я», до времени под этой маскою скрытом; грубо говоря, чрезмерная люциферизация «Я» под маскою личности непроизвольно приводит к стремлению «лягушки раздуться до вола»; печальная судьба лягушки: она — лопается.

   Личность, продукт люциферизации, выявила и нить нормального своего дальнейшего «порыва ввысь» в росте мысли и в правилах очищения мысли от чувственных примесей (весь философский праксис эпохи души рассуж­дающей) но еще более выявлялись все виды анормально­го, преждевременного экстаза вверх, сопровождавшиеся переносом так сказать «пыли» низшей сферы, ведущие к переуплотнению личности, к отложению на капле, прелом­ляющей свет, так сказать твердых коростов: к ненормальному росту субстанции маски на «Я», до времени под этой маскою скрытом; грубо говоря, чрезмерная люциферизация «Я» под маскою личности непроизвольно приводит к стремлению «лягушки раздуться до вола»; печальная судьба лягушки: она — лопается.
10. «

    И ты, огневая стихия, Безумствуй, сжигая меня, Россия, Россия, Россия, – Мессия грядущего дня!

    И ты, огневая стихия, Безумствуй, сжигая меня, Россия, Россия, Россия, – Мессия грядущего дня!
11. «

    Мои пальцы из рук твоих выпали. Ты уходишь — нахмурила брови.

    Мои пальцы из рук твоих выпали. Ты уходишь — нахмурила брови.
12. «

    Июльский день: сверкает строго Неовлажненная земля. Неперерывная дорога. Неперерывные поля. А пыльный полудневный пламень Немою глыбой голубой Упал на грудь, как мутный камень, Непререкаемой судьбой.

    Июльский день: сверкает строго Неовлажненная земля. Неперерывная дорога. Неперерывные поля. А пыльный полудневный пламень Немою глыбой голубой Упал на грудь, как мутный камень, Непререкаемой судьбой.
13. «

    Невский Проспект, как и всякий проспект, есть публичный проспект; то есть: проспект для циркуляции публики (не воздуха, например).

    Невский Проспект, как и всякий проспект, есть публичный проспект; то есть: проспект для циркуляции публики (не воздуха, например).

    — Петербург · книга
14. «

    … у неё ведь был такой крошечный, крошечный лобик; вместе с крошечным лобиком в ней таились вулканы углубленнейших чувств: потому что она была дама; а в дамах нельзя будить хаоса: в этом хаосе скрыты у дамы все виды жестокостей, преступлений, падений, все виды неистовых бешенств, как все виды на земле ещё не бывалых геройств; в каждой даме таится преступница: но, совершись преступление, кроме святости ничего не останется в истинно дамской душе.

    … у неё ведь был такой крошечный, крошечный лобик; вместе с крошечным лобиком в ней таились вулканы углубленнейших чувств: потому что она была дама; а в дамах нельзя будить хаоса: в этом хаосе скрыты у дамы все виды жестокостей, преступлений, падений, все виды неистовых бешенств, как все виды на земле ещё не бывалых геройств; в каждой даме таится преступница: но, совершись преступление, кроме святости ничего не останется в истинно дамской душе.

    — Петербург · книга
15. «

    Поёт облетающий лес нам голосом старого барда. У склона воздушных небес протянута шкура гепарда.

    Поёт облетающий лес нам голосом старого барда. У склона воздушных небес протянута шкура гепарда.
16. «

    Был тихий час. У ног шумел прибой. Ты улыбнулась, молвив на прощанье: Мы встретимся... До нового свиданья... То был обман. И знали мы с тобой,

    Был тихий час. У ног шумел прибой. Ты улыбнулась, молвив на прощанье: Мы встретимся... До нового свиданья... То был обман. И знали мы с тобой,
17. «

    Как ужасна участь обыденного, совершенно нормального человека: его жизнь разрешается словарем понятливых слов, обиходом чрезвычайно ясных поступков; те поступки влекут его в даль безбережную, как судёнышко, оснащённое и словами, и жестами, выразимыми – вполне; если же суденышко то невзначай налетит на подводную скалу житейской невнятности, то судёнышко, налетев на скалу, разбивается, и мгновенно тонет простодушный пловец… Господа, при малейшем житейском толчке обыденные люди лишаются разумения; нет, безумцы не ведают стольких опасностей повреждения мозга: их мозги, верно, сотканы из легчайшего эфирного вещества. Для простодушного мозга непроницаемо вовсе то, что эти мозги проницают: простодушному мозгу остается разбиться; и он – разбивается.

    Как ужасна участь обыденного, совершенно нормального человека: его жизнь разрешается словарем понятливых слов, обиходом чрезвычайно ясных поступков; те поступки влекут его в даль безбережную, как судёнышко, оснащённое и словами, и жестами, выразимыми – вполне; если же суденышко то невзначай налетит на подводную скалу житейской невнятности, то судёнышко, налетев на скалу, разбивается, и мгновенно тонет простодушный пловец… Господа, при малейшем житейском толчке обыденные люди лишаются разумения; нет, безумцы не ведают стольких опасностей повреждения мозга: их мозги, верно, сотканы из легчайшего эфирного вещества. Для простодушного мозга непроницаемо вовсе то, что эти мозги проницают: простодушному мозгу остается разбиться; и он – разбивается.

    — Петербург · книга
18. «

    Как камень, пущенный из роковой пращи, Браздя юдольный свет, Покоя ищешь ты. Покоя не ищи. Покоя нет.

    Как камень, пущенный из роковой пращи, Браздя юдольный свет, Покоя ищешь ты. Покоя не ищи. Покоя нет.
19. «

    Окна запотели. На дворе луна. И стоишь без цели у окна.

    Окна запотели. На дворе луна. И стоишь без цели у окна.
20. «

    А вода? Миг — ясна... Миг — круги, ряби: рыбка... Так и мысль!... Вот — она... Но она — глубина, Заходившая зыбко.

    А вода? Миг — ясна... Миг — круги, ряби: рыбка... Так и мысль!... Вот — она... Но она — глубина, Заходившая зыбко.