102 лучших фразы Бернхарда Шлинка

Бернхард Шлинк — автор, чьи слова цитируют десятилетиями. Мы выбрали 102 цитаты: коротко, точно, без воды.

1. «

   ... со священниками никогда нельзя знать, насколько их приветливость идёт от профессионального навыка, а насколько от искренней симпатии.

   ... со священниками никогда нельзя знать, насколько их приветливость идёт от профессионального навыка, а насколько от искренней симпатии.

   — Три дня · книга
2. «

   Пусть принесут ему кошку. Или двух. Двух маленьких кошечек. Если они этого не сделают, он объявит забастовку.

   Пусть принесут ему кошку. Или двух. Двух маленьких кошечек. Если они этого не сделают, он объявит забастовку.

   — Сладкий горошек · книга
3. «

   ...нужны не только большие светила, но и маленькие светильники, чтобы в мире было светло и тепло.

   ...нужны не только большие светила, но и маленькие светильники, чтобы в мире было светло и тепло.

   — Свен · книга
4. «

   У молодых есть чувство, будто всё поправимо — все неудачи, проступки, даже преступления. Если этого чувства нет, а события и поступки оказываются необратимыми, значит мы стареем.

   У молодых есть чувство, будто всё поправимо — все неудачи, проступки, даже преступления. Если этого чувства нет, а события и поступки оказываются необратимыми, значит мы стареем.

   — Женщина на лестнице · книга
5. «

   Что же касается взрослых, тут вообще ничем нельзя оправдать, когда кто-то решает за других, что для них хорошо или плохо. — Даже если потом выяснится, что это делалось для их же собственного блага? Он покачал головой: — Мы говорим не о благе, а о достоинстве и свободе личности.

   Что же касается взрослых, тут вообще ничем нельзя оправдать, когда кто-то решает за других, что для них хорошо или плохо. — Даже если потом выяснится, что это делалось для их же собственного блага? Он покачал головой: — Мы говорим не о благе, а о достоинстве и свободе личности.

   — Чтец · книга
6. «

   Хотя тебя от проносящихся мимо ландшафтов, городов, машин и людей отделяет всего лишь тонкая стенка вагона и еще более тонкое стекло окна, этой стенки в сочетании со скоростью вполне достаточно, чтобы изолировать тебя от внешнего мира. Кроме того, там, откуда ты выехал, ты уже не в силах ничего изменить, а там, куда ты должен прибыть, ты еще ничего не можешь изменить. По прибытии в пункт назначения тебя ждут решения и действия, но здесь, в этой изолированности, в этой перемещающейся в пространстве капсуле, ты обречен на пассивность и временную свободу. Если к тому же никто не знает, что ты едешь в поезде, никто не ждет тебя и ты движешься навстречу совершенно чужому городу, эта изолированность обретает экзистенциальное качество. Никакая автомобильная поездка с этим не сравнится: там ты либо управляешь автомобилем и проявляешь соответствующую активность, либо сидишь рядом с водителем и проявляешь меньшую актив активность, но все равно имеешь влияние на происходящее.

   Хотя тебя от проносящихся мимо ландшафтов, городов, машин и людей отделяет всего лишь тонкая стенка вагона и еще более тонкое стекло окна, этой стенки в сочетании со скоростью вполне достаточно, чтобы изолировать тебя от внешнего мира. Кроме того, там, откуда ты выехал, ты уже не в силах ничего изменить, а там, куда ты должен прибыть, ты еще ничего не можешь изменить. По прибытии в пункт назначения тебя ждут решения и действия, но здесь, в этой изолированности, в этой перемещающейся в пространстве капсуле, ты обречен на пассивность и временную свободу. Если к тому же никто не знает, что ты едешь в поезде, никто не ждет тебя и ты движешься навстречу совершенно чужому городу, эта изолированность обретает экзистенциальное качество. Никакая автомобильная поездка с этим не сравнится: там ты либо управляешь автомобилем и проявляешь соответствующую активность, либо сидишь рядом с водителем и проявляешь меньшую актив активность, но все равно имеешь влияние на происходящее.

   — Гордиев узел · книга
7. «

   Как все несчастливые люди, он стал неудобоварим для окружающих. Словно мир был перед ним в долгу и он решил дать ему это почувствовать.

   Как все несчастливые люди, он стал неудобоварим для окружающих. Словно мир был перед ним в долгу и он решил дать ему это почувствовать.

   — Гордиев узел · книга
8. «

   Она осталась в прошлом, как остаётся позади город, мимо которого проехал поезд. Он никуда не делся, он продолжает существовать, можно поехать туда, чтобы убедиться в этом. Только зачем?

   Она осталась в прошлом, как остаётся позади город, мимо которого проехал поезд. Он никуда не делся, он продолжает существовать, можно поехать туда, чтобы убедиться в этом. Только зачем?

   — Михаэль Берг · книга
9. «

   Не знаю, какой диагноз ставят врачи человеку, который не мерзнет тогда, когда должен мерзнуть.

   Не знаю, какой диагноз ставят врачи человеку, который не мерзнет тогда, когда должен мерзнуть.

   — Чтец · книга
10. «

    Я любил её. Не только любил, я избрал её.

    Я любил её. Не только любил, я избрал её.

    — Чтец · книга
11. «

    Он смотрел на залитые светом окна дома напротив, видел, как там туда-сюда снуют люди. Они разговаривают, пьют, смотрят телевизор. Он представил себе, что о них думают люди из окна напротив. Двое поссорились и помирились. Влюбленные.

    Он смотрел на залитые светом окна дома напротив, видел, как там туда-сюда снуют люди. Они разговаривают, пьют, смотрят телевизор. Он представил себе, что о них думают люди из окна напротив. Двое поссорились и помирились. Влюбленные.

    — Обрезание · книга
12. «

    Трудно определить года, которых сам ещё не нажил или не замечаешь на своём горизонте.

    Трудно определить года, которых сам ещё не нажил или не замечаешь на своём горизонте.

    — Михаэль Берг · книга
13. «

    Что за проклятье болеть в детстве или в юности! Уличное приволье доносится из-за окна, со двора лишь приглашенными звуками. В комнате же толпятся герои со своими историями из книжек, прочитанных больным ребёнком. Жар, притупляя чувство реальности, обостряет фантазию и открывает в привычном окружении нечто чужое и странное; в узорах гардин мерещатся жуткие чудовища, они корчат рожи с рисунка обоев; стулья и столы, шкафы и этажерки превращаются в груды скал, причудливые сооружения или корабли, до которых вроде бы рукой подать, но в тоже время они оказываются где-то далеко-далеко. А долгими ночными часами слышатся то бой часов с церковной башни, то тихий рокот проезжающей машины — отстаёт фар скользит по стенам и потолку. Часы без сна — но это не значит, что им чего-то не хватает, наоборот. Они переполнены томлением, воспоминаниями, тревогами, смутные желания сплетаются в лабиринт, где больной теряется, находит себя вновь, чтобы заплутать опять. Это часы, когда все становится возможным — и хорошее, и дурное.

    Что за проклятье болеть в детстве или в юности! Уличное приволье доносится из-за окна, со двора лишь приглашенными звуками. В комнате же толпятся герои со своими историями из книжек, прочитанных больным ребёнком. Жар, притупляя чувство реальности, обостряет фантазию и открывает в привычном окружении нечто чужое и странное; в узорах гардин мерещатся жуткие чудовища, они корчат рожи с рисунка обоев; стулья и столы, шкафы и этажерки превращаются в груды скал, причудливые сооружения или корабли, до которых вроде бы рукой подать, но в тоже время они оказываются где-то далеко-далеко. А долгими ночными часами слышатся то бой часов с церковной башни, то тихий рокот проезжающей машины — отстаёт фар скользит по стенам и потолку. Часы без сна — но это не значит, что им чего-то не хватает, наоборот. Они переполнены томлением, воспоминаниями, тревогами, смутные желания сплетаются в лабиринт, где больной теряется, находит себя вновь, чтобы заплутать опять. Это часы, когда все становится возможным — и хорошее, и дурное.

    — Михаэль Берг · книга
14. «

    Возможность показывать пальцем на виновных не освобождала от стыда. Но она позволяла преодолеть муки от него. Она превращала пассивные муки от стыда и энергию, действие, агрессию.

    Возможность показывать пальцем на виновных не освобождала от стыда. Но она позволяла преодолеть муки от него. Она превращала пассивные муки от стыда и энергию, действие, агрессию.

    — Михаэль Берг · книга
15. «

    — Сколько же времени ты тогда напрасно ждала? — Не помню я, сколько дней или недель. Вечность ждала — это я отлично помню, целую вечность.

    — Сколько же времени ты тогда напрасно ждала? — Не помню я, сколько дней или недель. Вечность ждала — это я отлично помню, целую вечность.

    — Летние обманы · книга
16. «

    ...избежать ошибок не может никто. Однако никто не обязан повторять одну и ту же ошибку.

    ...избежать ошибок не может никто. Однако никто не обязан повторять одну и ту же ошибку.

    — Возвращение · книга
17. «

    Когда истина оказывается для нас чересчур болезненной, когда нам не по плечу с ней справиться, мы придумываем себе оправдание и живем с этой ложью, поэтому за ложью, в корой живет человек, мы должны разглядеть истинность выраженного в ней страдания и с уважение к нему отнестись.

    Когда истина оказывается для нас чересчур болезненной, когда нам не по плечу с ней справиться, мы придумываем себе оправдание и живем с этой ложью, поэтому за ложью, в корой живет человек, мы должны разглядеть истинность выраженного в ней страдания и с уважение к нему отнестись.

    — Карин · книга
18. «

    Когда человек спасается бегством, он не только откуда-то уходит, но и куда-то приходит.

    Когда человек спасается бегством, он не только откуда-то уходит, но и куда-то приходит.

    — Михаэль Берг · книга
19. «

    Мать умела пробудить во мне угрызения совести. Это был её способ воспитания...

    Мать умела пробудить во мне угрызения совести. Это был её способ воспитания...

    — Возвращение · книга
20. «

    Непосвященному, вероятно, может показаться, что историк только наблюдает за полнотой прошлого, оставаясь участником жизни настоящей. Это не так. Заниматься историей означает наводить мосты между прошлым и настоящим, вести наблюдение за обоими берегами и быть активным на каждом из них.

    Непосвященному, вероятно, может показаться, что историк только наблюдает за полнотой прошлого, оставаясь участником жизни настоящей. Это не так. Заниматься историей означает наводить мосты между прошлым и настоящим, вести наблюдение за обоими берегами и быть активным на каждом из них.

    — Михаэль Берг · книга