Борис Васильев: 122 высказываний о главном

Подборка из 122 цитаты Бориса Васильева: от иронии до философии. Листайте и выбирайте своё.

1. «

   Если хочешь знать, самое большое счастье — чувствовать, что тебя любят. Не знать, а чувствовать, так при чем же здесь голова? Вот и выбрось из нее глупости и сделай себе прическу.

   Если хочешь знать, самое большое счастье — чувствовать, что тебя любят. Не знать, а чувствовать, так при чем же здесь голова? Вот и выбрось из нее глупости и сделай себе прическу.

   — Роза · книга
2. «

   Гордость чаще всего есть форма презрения к людям, а чувство достоинства — уважения к ним.

   Гордость чаще всего есть форма презрения к людям, а чувство достоинства — уважения к ним.

   — И был вечер, и было утро · книга
3. «

   А старшина весь заостренный был, на тот крик заостренный. Единственный, почти беззвучный крик, который уловил вдруг, узнал и понял. Слыхал он такие крики, с которыми все отлетает, все растворяется и поэтому звенит. Внутри звенит, в тебе самом, и звона этого последнего ты уже никогда не забудешь. Словно замораживается он и холодит, сосет, тянет за сердце, и потому так спешил сейчас комендант.

   А старшина весь заостренный был, на тот крик заостренный. Единственный, почти беззвучный крик, который уловил вдруг, узнал и понял. Слыхал он такие крики, с которыми все отлетает, все растворяется и поэтому звенит. Внутри звенит, в тебе самом, и звона этого последнего ты уже никогда не забудешь. Словно замораживается он и холодит, сосет, тянет за сердце, и потому так спешил сейчас комендант.

   — А зори здесь тихие... · книга
4. «

   Человека нельзя победить, если он этого не хочет. Убить можно, а победить нельзя.

   Человека нельзя победить, если он этого не хочет. Убить можно, а победить нельзя.

   — В списках не значился · книга
5. «

   Интересно, но все старые времена в России всегда почему-то считаются добрыми.

   Интересно, но все старые времена в России всегда почему-то считаются добрыми.

   — Отрицание отрицания · книга
6. «

   Первое — моё, — торопливо сказал Плужников, потому что внутренне был убеждён, что первое — число счастливое. — Моё первое...

   Первое — моё, — торопливо сказал Плужников, потому что внутренне был убеждён, что первое — число счастливое. — Моё первое...

   — Коля Плужников · книга
7. «

   А я бы ни за что не стала целоваться без любви. — Валя всегда говорила негромко, но так, что ее все слушали. — По-моему, это унизительно: целоваться без любви.

   А я бы ни за что не стала целоваться без любви. — Валя всегда говорила негромко, но так, что ее все слушали. — По-моему, это унизительно: целоваться без любви.

   — В списках не значился · книга
8. «

   Упал свободным и после жизни, смертию смерть поправ.

   Упал свободным и после жизни, смертию смерть поправ.

   — В списках не значился · книга
9. «

   Настоящий мужчина тот, кто любит только двух женщин. Да, двух, что за смешки! Свою мать и мать своих детей. Настоящий мужчина тот, кто любит ту страну, в которой он родился. Настоящий мужчина тот, кто отдаст другу последнюю пайку хлеба, даже если ему самому суждено умереть от голода. Настоящий мужчина тот, кто любит и уважает всех людей и ненавидит врагов этих людей. И надо учиться любить и учиться ненавидеть, и это самые главные предметы в жизни!

   Настоящий мужчина тот, кто любит только двух женщин. Да, двух, что за смешки! Свою мать и мать своих детей. Настоящий мужчина тот, кто любит ту страну, в которой он родился. Настоящий мужчина тот, кто отдаст другу последнюю пайку хлеба, даже если ему самому суждено умереть от голода. Настоящий мужчина тот, кто любит и уважает всех людей и ненавидит врагов этих людей. И надо учиться любить и учиться ненавидеть, и это самые главные предметы в жизни!

   — Николай Григорьевич Ромахин · книга
10. «

    А что смеются, так пусть себе смеются в полное здравие. На людей обижаться не надо. Последнее это дело — на людей обиду держать. Самое последнее.

    А что смеются, так пусть себе смеются в полное здравие. На людей обижаться не надо. Последнее это дело — на людей обиду держать. Самое последнее.

    — Егор Полушкин · книга
11. «

    Только сильные способны от души хохотать над собой.

    Только сильные способны от души хохотать над собой.

    — И был вечер, и было утро · книга
12. «

    — Потому что не знаешь ты их, Трофимовых этих, а я знаю. Нахлебаешься ты с ним горя, второй-то женой быть совсем невесело. — Отчего же — второй? — А оттого, что первая у них — армия. Чуть поманила — и упорхнул твой муженек неизвестно куда.

    — Потому что не знаешь ты их, Трофимовых этих, а я знаю. Нахлебаешься ты с ним горя, второй-то женой быть совсем невесело. — Отчего же — второй? — А оттого, что первая у них — армия. Чуть поманила — и упорхнул твой муженек неизвестно куда.

    — Любовь Трофимова · книга
13. «

    Учись, Ваня. Всю жизнь учись и всю жизнь помни, что противник всегда может оказаться умнее тебя.

    Учись, Ваня. Всю жизнь учись и всю жизнь помни, что противник всегда может оказаться умнее тебя.

    — КомЭск Георгий Петрович · книга
14. «

    Убивает не только пуля, не только клинок или осколок — убивает дурное слово и скверное дело, убивает равнодушие и казенщина, убивает трусость и подлость.

    Убивает не только пуля, не только клинок или осколок — убивает дурное слово и скверное дело, убивает равнодушие и казенщина, убивает трусость и подлость.

    — Николай Григорьевич · книга
15. «

    Тот, последний путь он уже никогда не мог вспомнить. Колыхались впереди немецкие спины, болтались из стороны в сторону, потому что шатало Васкова, будто в доску пьяного. И ничего он не видел, кроме этих четырех спин, и об одном только думал: успеть выстрелить, если сознание потеряет. А оно на последней паутинке висело, и боль такая во всем теле горела, что рычал он от боли той. Рычал и плакал: обессилел, видно, вконец. И лишь тогда он сознанию своему оборваться разрешил, когда окликнули их и когда понял он, что навстречу идут свои. Русские…

    Тот, последний путь он уже никогда не мог вспомнить. Колыхались впереди немецкие спины, болтались из стороны в сторону, потому что шатало Васкова, будто в доску пьяного. И ничего он не видел, кроме этих четырех спин, и об одном только думал: успеть выстрелить, если сознание потеряет. А оно на последней паутинке висело, и боль такая во всем теле горела, что рычал он от боли той. Рычал и плакал: обессилел, видно, вконец. И лишь тогда он сознанию своему оборваться разрешил, когда окликнули их и когда понял он, что навстречу идут свои. Русские…

    — А зори здесь тихие... · книга
16. «

    Вымирает живая красота. Одни зоопарки скоро останутся.

    Вымирает живая красота. Одни зоопарки скоро останутся.

    — Не стреляйте в белых лебедей · книга
17. «

    — Ты мудр, Донкард. — Я стар. А в старости силы переходят в разум, если ты в молодости не поленился проторить к нему дорогу.

    — Ты мудр, Донкард. — Я стар. А в старости силы переходят в разум, если ты в молодости не поленился проторить к нему дорогу.

    — Вещий Олег · книга
18. «

    — В жизни будет много трагедий. Я знаю, что первая — всегда самая страшная, но надо готовиться жить, а не тренироваться страдать.

    — В жизни будет много трагедий. Я знаю, что первая — всегда самая страшная, но надо готовиться жить, а не тренироваться страдать.

    — мама Искры · книга
19. «

    Каждый субъективно прав даже в своих заблуждениях.

    Каждый субъективно прав даже в своих заблуждениях.

    — И был вечер, и было утро · книга
20. «

    А Галя уж и не помнила об этом свинце. Другое стояло перед глазами: серое, заострившееся лицо Сони, полузакрытые, мертвые глаза ее и затвердевшая от крови гимнастерка. И — две дырочки на груди. Узкие, как лезвие. Она не думала ни о Соне, ни о смерти — она физически, до дурноты ощущала проникающий в ткани нож, слышала хруст разорванной плоти, чувствовала тяжелый запах крови. Она всегда жила в воображаемом мире активнее, чем в действительном, и сейчас хотела бы забыть все, вычеркнуть из своей памяти, хотела — не могла. И это рождало тупой, чугунный ужас, и она шла под гнетом этого ужаса, ничего уже не соображая. Федот Евграфыч об этом, конечно, не знал. Не знал, не догадывался, что боец его, с кем он жизнь и смерть одинаковыми гирями взвешивал, уже был убит. Убит, до немцев не дойдя, ни разу по врагу не выстрелив...

    А Галя уж и не помнила об этом свинце. Другое стояло перед глазами: серое, заострившееся лицо Сони, полузакрытые, мертвые глаза ее и затвердевшая от крови гимнастерка. И — две дырочки на груди. Узкие, как лезвие. Она не думала ни о Соне, ни о смерти — она физически, до дурноты ощущала проникающий в ткани нож, слышала хруст разорванной плоти, чувствовала тяжелый запах крови. Она всегда жила в воображаемом мире активнее, чем в действительном, и сейчас хотела бы забыть все, вычеркнуть из своей памяти, хотела — не могла. И это рождало тупой, чугунный ужас, и она шла под гнетом этого ужаса, ничего уже не соображая. Федот Евграфыч об этом, конечно, не знал. Не знал, не догадывался, что боец его, с кем он жизнь и смерть одинаковыми гирями взвешивал, уже был убит. Убит, до немцев не дойдя, ни разу по врагу не выстрелив...

    — А зори здесь тихие... · книга