Николай Григорьевич

— Николай Григорьевич, вы как себя чувствуете? — Ты знаешь, в последнее время что-то слабеть стал: главное, с утра как будто бы всё ничего, а вот вечером просто с ног валюсь: два шага сделаю — падаю, два шага сделаю — падаю...

Прасковья Кроликова: — По капустке-то соскучился? Василий Кроликов: — Да. Прасковья Кроликова: — Любит он мою капустку-то. Из всех тюрем пишет: «Вспоминаю, мама, — говорит, — твою капустку». Николай Григорьевич: — Такой засол — дай Бог каждому.

— Не забывает, как только отсидит — сразу же к маме. — Хорошего сына воспитала, дай Бог каждому.

Прасковья Кроликова: — Заботливый он у меня, ой, какой заботливый! Николай Григорьевич: — Дай Бог каждому. Прасковья Кроликова: — Кушай, кушай. На Колыме-то такой капусточки нету. Василий Кроликов: — Нету. Нету. Николай Григорьевич: — Там капусточка — не дай Бог никому.

Убивает не только пуля, не только клинок или осколок — убивает дурное слово и скверное дело, убивает равнодушие и казенщина, убивает трусость и подлость.

Василий Кроликов: — Что же вы, мама, так себя запустили? Квартирку, вот, совсем не убираете. Прасковья Кроликова: — Я, Васенька, в квартире этой капитальную уборку два раза в день делаю плюс ремонт. Николай Григорьевич: — Мать твоя — чистюля. Дай Бог каждому. Василий Кроликов: — Ну тогда у меня, наверное, с глазами что-то. Прасковья Кроликова: — Глаза у тебя здоровые. Только ты, козёл, на голову больной, с детства. Василий Кроликов: — В кругах, которым я близок, мама, слово «козёл» очень обидное. Постарайтесь поэтому в разговоре его не употреблять. Прасковья Кроликова: — Да что вы говорите?! А вот интересно, козёл, что ты такое свистнул, что у меня по два раза в день обыски? Я вечером паркет положу, утром его уже менты обдирают. Я утром кафель приклею, а вечером его уже Козюльский выворачивает. <...> А Николай Григорьевич, бедный? Он за это время семнадцать раз понятым был.