368 цитат Чарльза Диккенса — избранное

Ниже 368 цитат Чарльза Диккенса — из книг, писем и интервью. Каждую можно скопировать или сохранить картинкой.

1. «

   Так всю жизнь мы совершаем самые трусливые и недостойные поступки с оглядкой на тех, кого ни в грош не ставим.

   Так всю жизнь мы совершаем самые трусливые и недостойные поступки с оглядкой на тех, кого ни в грош не ставим.

   — Большие надежды · книга
2. «

   Э, нет, в порядке очереди, как говорил Джек Кеч, вздергивая людей на виселицу: простите, что заставляю вас ждать, сэр, но сейчас я вами займусь.

   Э, нет, в порядке очереди, как говорил Джек Кеч, вздергивая людей на виселицу: простите, что заставляю вас ждать, сэр, но сейчас я вами займусь.

   — Сэм Уэллер · книга
3. «

   Все дожди, какие когда-либо выпали или выпадут, не могут угасить того адского пламени, которое иной человек носит в себе.

   Все дожди, какие когда-либо выпали или выпадут, не могут угасить того адского пламени, которое иной человек носит в себе.

   — Феджин · книга
4. «

   Говорят, что каждому человеку на земле уготованы и розы и тернии.

   Говорят, что каждому человеку на земле уготованы и розы и тернии.

   — Тяжёлые времена · книга
5. «

   Она была по-старому горда и своевольна, но свойства эти так сливались с ее красотой, что отделить их от ее красоты было бы невозможно, даже грешно, – или мне так казалось.

   Она была по-старому горда и своевольна, но свойства эти так сливались с ее красотой, что отделить их от ее красоты было бы невозможно, даже грешно, – или мне так казалось.

   — Большие надежды · книга
6. «

   Всё, что приходит в голову дедушке мистера Смоллуида, является туда в виде личинки и навсегда остаётся личинкой. За всю свою жизнь он не вырастил ни одной бабочки.

   Всё, что приходит в голову дедушке мистера Смоллуида, является туда в виде личинки и навсегда остаётся личинкой. За всю свою жизнь он не вырастил ни одной бабочки.

   — Холодный дом · книга
7. «

   Кто может читать в сердцах?..

   Кто может читать в сердцах?..

   — Воулс · книга
8. «

   — Герберт, — сказал я, положив руку ему на колено, — я люблю... я обожаю Эстеллу. <...> — Это-то я давно знаю. — Откуда ты узнал? — Откуда? Да от тебя, Гендель. — Я ничего тебе не говорил. — Не говорил! Ты мне не говоришь, когда ходишь к парикмахеру, но я то замечаю, что ты подстригся.

   — Герберт, — сказал я, положив руку ему на колено, — я люблю... я обожаю Эстеллу. <...> — Это-то я давно знаю. — Откуда ты узнал? — Откуда? Да от тебя, Гендель. — Я ничего тебе не говорил. — Не говорил! Ты мне не говоришь, когда ходишь к парикмахеру, но я то замечаю, что ты подстригся.

   — Герберт · книга
9. «

   Умер, ваше величество. Умер, милорды и джентльмены. Умер, вы, преподобные и неподобные служители всех культов. Умер, вы, люди; а ведь небом вам было даровано сострадание. И так умирают вокруг нас каждый день.

   Умер, ваше величество. Умер, милорды и джентльмены. Умер, вы, преподобные и неподобные служители всех культов. Умер, вы, люди; а ведь небом вам было даровано сострадание. И так умирают вокруг нас каждый день.

   — Холодный дом · книга
10. «

    Годовой доход 20 фунтов, годовой расход 19 фунтов 19 шиллингов и 6 пенсов – в итоге счастье. Годовой доход 20 фунтов, годовой расход 20 фунтов и 6 пенсов – в итоге нищета.

    Годовой доход 20 фунтов, годовой расход 19 фунтов 19 шиллингов и 6 пенсов – в итоге счастье. Годовой доход 20 фунтов, годовой расход 20 фунтов и 6 пенсов – в итоге нищета.
11. «

    Я не знаю ни одного американского джентльмена. Да простит меня Бог, что я употребил эти два слова вместе.

    Я не знаю ни одного американского джентльмена. Да простит меня Бог, что я употребил эти два слова вместе.
12. «

    Ей было не больше 17 лет. Облик её был так хрупок и безупречен, так нежен и кроток, так чист и прекрасен, что казалось, земля — не её стихия, а грубые земные существа — неподходящие для неё спутники.

    Ей было не больше 17 лет. Облик её был так хрупок и безупречен, так нежен и кроток, так чист и прекрасен, что казалось, земля — не её стихия, а грубые земные существа — неподходящие для неё спутники.

    — Приключения Оливера Твиста · книга
13. «

    Миссис Покет была дома и находилась в некотором затруднении: дело в том, что младенцу дали поиграть игольником, чтобы он не плакал во время необъяснимой отлучки Миллере (имевшей родственника в гвардейском полку). И теперь миссис Покет не досчитывалась большего количества иголок, чем можно было бы рекомендовать пациенту столь нежного возраста — будь то для уколов или для внутреннего употребления.

    Миссис Покет была дома и находилась в некотором затруднении: дело в том, что младенцу дали поиграть игольником, чтобы он не плакал во время необъяснимой отлучки Миллере (имевшей родственника в гвардейском полку). И теперь миссис Покет не досчитывалась большего количества иголок, чем можно было бы рекомендовать пациенту столь нежного возраста — будь то для уколов или для внутреннего употребления.

    — Миссис Покет · книга
14. «

    – Я любил её… И до сих пор люблю память о ней… Но слишком глубоко, чтобы… чтобы я мог её уверить, будто я счастлив. Я был бы счастлив только тогда, когда мне удалось бы забыть ее… но, боюсь, я не смог бы вынести, если бы она узнала, что я её забыл…

    – Я любил её… И до сих пор люблю память о ней… Но слишком глубоко, чтобы… чтобы я мог её уверить, будто я счастлив. Я был бы счастлив только тогда, когда мне удалось бы забыть ее… но, боюсь, я не смог бы вынести, если бы она узнала, что я её забыл…

    — Хэм · книга
15. «

    Для того чтобы стать ему другом, надо было махнуть рукой на всякую очевидность, на здравый смысл, на свидетельство собственных чувств и жизненный опыт и безоговорочно поддерживать миф о книжном шкафе.

    Для того чтобы стать ему другом, надо было махнуть рукой на всякую очевидность, на здравый смысл, на свидетельство собственных чувств и жизненный опыт и безоговорочно поддерживать миф о книжном шкафе.

    — Лавка древностей · книга
16. «

    Вот еще один умалишенный. Какой-то жалкий писец, с жалованием в пятнадцать шиллингов, обремененный женой и детьми, а туда же — толкует о веселых святках! От таких впору хоть в Бедлам сбежать!

    Вот еще один умалишенный. Какой-то жалкий писец, с жалованием в пятнадцать шиллингов, обремененный женой и детьми, а туда же — толкует о веселых святках! От таких впору хоть в Бедлам сбежать!

    — Скрудж · книга
17. «

    Любовь, зрелая любовь, полная благоговения и преданности, не легко выражается словами; её голос робок.

    Любовь, зрелая любовь, полная благоговения и преданности, не легко выражается словами; её голос робок.

    — мисс Лавиния · книга
18. «

    Трудолюбие — душа всякого дела и залог благосостояния.

    Трудолюбие — душа всякого дела и залог благосостояния.
19. «

    Взошло яркое солнце — а оно было очень ярким — и позолотило тысячи поднятых к верху лиц, столько невыразимо гнусных в своей жестокой радости и злобе, что человек должен устыдиться своего обличия и отпрянуть от самого себя, уподобившегося в тот момент самому диаволу. Казнь двух жалких созданий, виновников этого отвратительного зрелища, не вызвала у толпы никаких чувств, никакой жалости, никаких мыслей о том, что на самом деле две бессмертные души отправились на Страшный суд. Непристойности не стихали, словно бы в этом мире никогда не слышали имени Христа, словно в людях нет никакой веры, а те, кого только что вздернули на воздух, сравнялись с животными.

    Взошло яркое солнце — а оно было очень ярким — и позолотило тысячи поднятых к верху лиц, столько невыразимо гнусных в своей жестокой радости и злобе, что человек должен устыдиться своего обличия и отпрянуть от самого себя, уподобившегося в тот момент самому диаволу. Казнь двух жалких созданий, виновников этого отвратительного зрелища, не вызвала у толпы никаких чувств, никакой жалости, никаких мыслей о том, что на самом деле две бессмертные души отправились на Страшный суд. Непристойности не стихали, словно бы в этом мире никогда не слышали имени Христа, словно в людях нет никакой веры, а те, кого только что вздернули на воздух, сравнялись с животными.
20. «

    ...у меня (как, вероятно, почти у всех) бывало ощущение, словно плотный занавес скрыл все, что есть в жизни интересного и прекрасного, оставив мне только тупую, нудную боль.

    ...у меня (как, вероятно, почти у всех) бывало ощущение, словно плотный занавес скрыл все, что есть в жизни интересного и прекрасного, оставив мне только тупую, нудную боль.

    — Большие надежды · книга