Чарльз Диккенс: 406 фраз, которые разошлись на цитаты

Ниже 406 цитат Чарльза Диккенса — из книг, писем и интервью. Каждую можно скопировать или сохранить картинкой.

1. «

   Бывает такое дремотное состояние между сном и бодрствованием, когда вы лежите с полузакрытыми глазами и наполовину сознаете все, что происходит вокруг, и однако вам за пять минут может привидеться больше, чем за пять ночей, хотя бы вы их и провели с плотно закрытыми глазами и ваши чувства были погружены в глубокий сон.

   Бывает такое дремотное состояние между сном и бодрствованием, когда вы лежите с полузакрытыми глазами и наполовину сознаете все, что происходит вокруг, и однако вам за пять минут может привидеться больше, чем за пять ночей, хотя бы вы их и провели с плотно закрытыми глазами и ваши чувства были погружены в глубокий сон.

   — Приключения Оливера Твиста · книга
2. «

   — Тогда мистер Чадомор сказал, что задаст мне еще один вопрос. И он сказал — вот казуистика... — Статистика. Верно, я всегда путаю ее с казуистикой.

   — Тогда мистер Чадомор сказал, что задаст мне еще один вопрос. И он сказал — вот казуистика... — Статистика. Верно, я всегда путаю ее с казуистикой.

   — Сесси Джун · книга
3. «

   Ни один нищий не осмеливался протянуть к нему руку за подаянием, ни один ребенок не решался спросить у него, который час, и ни разу в жизни ни одна душа не попросила его указать дорогу. Казалось, даже собаки, поводыри слепцов, понимали, что он за человек и, завидев его, спешили утащить хозяина в первый попавшийся подъезд или подворотню, а потом долго виляли хвостом, как бы говоря: «Да по мне, человек без глаз куда лучше, чем с дурным глазом».

   Ни один нищий не осмеливался протянуть к нему руку за подаянием, ни один ребенок не решался спросить у него, который час, и ни разу в жизни ни одна душа не попросила его указать дорогу. Казалось, даже собаки, поводыри слепцов, понимали, что он за человек и, завидев его, спешили утащить хозяина в первый попавшийся подъезд или подворотню, а потом долго виляли хвостом, как бы говоря: «Да по мне, человек без глаз куда лучше, чем с дурным глазом».

   — Рождественская песнь в прозе · книга
4. «

   Лорд принадлежал к тем великим мира сего, которые не нуждаются в том, чтобы их занимали разговорами, ибо они всегда достаточно заняты размышлениями о собственном величии.

   Лорд принадлежал к тем великим мира сего, которые не нуждаются в том, чтобы их занимали разговорами, ибо они всегда достаточно заняты размышлениями о собственном величии.

   — Крошка Доррит · книга
5. «

   Ты слишком трепещешь перед мнением света. Всем своим прежним надеждам и мечтам ты изменил ради одной — стать неуязвимым для его булавочных уколов. Разве не видела я, как все твои благородные стремления гибли одно за другим и новая все побеждающая страсть, страсть к наживе, мало-помалу завладела тобой целиком!

   Ты слишком трепещешь перед мнением света. Всем своим прежним надеждам и мечтам ты изменил ради одной — стать неуязвимым для его булавочных уколов. Разве не видела я, как все твои благородные стремления гибли одно за другим и новая все побеждающая страсть, страсть к наживе, мало-помалу завладела тобой целиком!

   — Девушка · книга
6. «

   — Но содержать кабак джентльмен не может, ведь правда? — спросил я. — Ни под каким видом, — ответил Герберт. — Зато кабак вполне может содержать джентльмена.

   — Но содержать кабак джентльмен не может, ведь правда? — спросил я. — Ни под каким видом, — ответил Герберт. — Зато кабак вполне может содержать джентльмена.

   — Большие надежды · книга
7. «

   Говорят, что каждому человеку на земле уготованы и розы и тернии.

   Говорят, что каждому человеку на земле уготованы и розы и тернии.

   — Тяжёлые времена · книга
8. «

   Прошедшее крадет у вас время. Хватайте его за шиворот!

   Прошедшее крадет у вас время. Хватайте его за шиворот!

   — Жизнь Дэвида Копперфилда, рассказанная им самим · книга
9. «

   Взошло яркое солнце — а оно было очень ярким — и позолотило тысячи поднятых к верху лиц, столько невыразимо гнусных в своей жестокой радости и злобе, что человек должен устыдиться своего обличия и отпрянуть от самого себя, уподобившегося в тот момент самому диаволу. Казнь двух жалких созданий, виновников этого отвратительного зрелища, не вызвала у толпы никаких чувств, никакой жалости, никаких мыслей о том, что на самом деле две бессмертные души отправились на Страшный суд. Непристойности не стихали, словно бы в этом мире никогда не слышали имени Христа, словно в людях нет никакой веры, а те, кого только что вздернули на воздух, сравнялись с животными.

   Взошло яркое солнце — а оно было очень ярким — и позолотило тысячи поднятых к верху лиц, столько невыразимо гнусных в своей жестокой радости и злобе, что человек должен устыдиться своего обличия и отпрянуть от самого себя, уподобившегося в тот момент самому диаволу. Казнь двух жалких созданий, виновников этого отвратительного зрелища, не вызвала у толпы никаких чувств, никакой жалости, никаких мыслей о том, что на самом деле две бессмертные души отправились на Страшный суд. Непристойности не стихали, словно бы в этом мире никогда не слышали имени Христа, словно в людях нет никакой веры, а те, кого только что вздернули на воздух, сравнялись с животными.
10. «

    …Образование не всем идет впрок.

    …Образование не всем идет впрок.

    — Холодный дом · книга
11. «

    — Я бы не сказала, моя милая, <...> что, думая о ком-нибудь, мы тем самым получаем право чего-то ожидать от этого человека.

    — Я бы не сказала, моя милая, <...> что, думая о ком-нибудь, мы тем самым получаем право чего-то ожидать от этого человека.

    — Большие надежды · книга
12. «

    Счастлив человек или несчастлив, он может только пытаться; без попыток ничего не сделаешь...разве только лечь и умереть.

    Счастлив человек или несчастлив, он может только пытаться; без попыток ничего не сделаешь...разве только лечь и умереть.

    — Тяжёлые времена · книга
13. «

    Небеса знают — мы напрасно стыдимся своих слёз, — они как дождь смывают душную пыль, иссушающую наши сердца.

    Небеса знают — мы напрасно стыдимся своих слёз, — они как дождь смывают душную пыль, иссушающую наши сердца.

    — Большие надежды · книга
14. «

    — О, — возразила Эстелла, — у меня, разумеется, есть сердце в том смысле, что его можно пронзить ножом или прострелить. И конечно, если бы оно перестало биться, я бы умерла. Но вы понимаете, что я хочу сказать. У меня нет никакой мягкости — никаких чувств... сентиментов... глупостей.

    — О, — возразила Эстелла, — у меня, разумеется, есть сердце в том смысле, что его можно пронзить ножом или прострелить. И конечно, если бы оно перестало биться, я бы умерла. Но вы понимаете, что я хочу сказать. У меня нет никакой мягкости — никаких чувств... сентиментов... глупостей.

    — Эстелла · книга
15. «

    Почему нам всегда легче примириться с расставанием мысленно, чем на деле? И почему, решившись на него с должным мужеством, мы боимся сказать слово «прости» вслух? Как часто накануне многолетней разлуки или долгого путешествия люди, нежно привязанные друг к другу, обмениваются обычным взглядом, обычным рукопожатием, словно еще надеясь на завтрашнее свидание, тогда как каждый из них прекрасно знает, что это всего лишь жалкая уловка, чтобы уберечься от боли, которую влекут за собой слова прощания, и что предполагаемой встрече не бывать. По-видимому, неизвестность страшнее действительности? Ведь никто из нас не сторонится умирающих друзей, и сознание, что нам не удалось по-настоящему проститься с тем, кого в последний раз мы оставили, полные любви и нежности, способно иногда отравить нам остаток наших дней.

    Почему нам всегда легче примириться с расставанием мысленно, чем на деле? И почему, решившись на него с должным мужеством, мы боимся сказать слово «прости» вслух? Как часто накануне многолетней разлуки или долгого путешествия люди, нежно привязанные друг к другу, обмениваются обычным взглядом, обычным рукопожатием, словно еще надеясь на завтрашнее свидание, тогда как каждый из них прекрасно знает, что это всего лишь жалкая уловка, чтобы уберечься от боли, которую влекут за собой слова прощания, и что предполагаемой встрече не бывать. По-видимому, неизвестность страшнее действительности? Ведь никто из нас не сторонится умирающих друзей, и сознание, что нам не удалось по-настоящему проститься с тем, кого в последний раз мы оставили, полные любви и нежности, способно иногда отравить нам остаток наших дней.

    — Лавка древностей · книга
16. «

    – Что это случилось у собак с ногами? – прошептал мистер Уинкль. – Как странно они стоят! – Нельзя ли потише! – шепотом отозвался Уордль. – Вы не видите, что они делают стойку? – Делают стойку? – повторил мистер Уинкль, осматриваясь по сторонам, словно надеясь обнаружить какие-то исключительные красоты в пейзаже, к которым умные животные старались привлечь особое внимание. – Делают стойку? А зачем же им стоять?

    – Что это случилось у собак с ногами? – прошептал мистер Уинкль. – Как странно они стоят! – Нельзя ли потише! – шепотом отозвался Уордль. – Вы не видите, что они делают стойку? – Делают стойку? – повторил мистер Уинкль, осматриваясь по сторонам, словно надеясь обнаружить какие-то исключительные красоты в пейзаже, к которым умные животные старались привлечь особое внимание. – Делают стойку? А зачем же им стоять?

    — Мистер Уинкль · книга
17. «

    Душа, заключенная в каждом человеке, должна общаться с людьми и, повсюду следуя за ними, соучаствовать в их судьбе. А тот, кто не исполнил этого при жизни, обречен мыкаться после смерти. Он осужден колесить по свету и взирать на радости и горести людские, разделить которые он уже не властен, а когда-то мог бы — себе и другим на радость.

    Душа, заключенная в каждом человеке, должна общаться с людьми и, повсюду следуя за ними, соучаствовать в их судьбе. А тот, кто не исполнил этого при жизни, обречен мыкаться после смерти. Он осужден колесить по свету и взирать на радости и горести людские, разделить которые он уже не властен, а когда-то мог бы — себе и другим на радость.

    — Призрак · книга
18. «

    — Ох! Значит я говорю не просто? Но будьте ко мне снисходительны. Я ведь задаю вопросы только для того, чтобы узнать то, чего не знаю! А мы никогда не знаем самих себя.

    — Ох! Значит я говорю не просто? Но будьте ко мне снисходительны. Я ведь задаю вопросы только для того, чтобы узнать то, чего не знаю! А мы никогда не знаем самих себя.

    — Роза Дартл · книга
19. «

    Но я знаю также... о медленной пытке, о долгих терзаниях, вызванных этим неудачным союзом. Я знаю как томительно и бесцельно влачила эта несчастная чета свою тяжелую цепь сквозь жизнь, отравленную для обоих. Я знаю, как холодные, формальные отношения сменились явным издевательством, как равнодушие уступило место неприязни, неприязнь — ненависти, а ненависть — отвращению, пока, наконец, они не разорвали гремящей цепи. И, разойдясь в разные стороны, каждый унес с собой обрывок постылой цепи...

    Но я знаю также... о медленной пытке, о долгих терзаниях, вызванных этим неудачным союзом. Я знаю как томительно и бесцельно влачила эта несчастная чета свою тяжелую цепь сквозь жизнь, отравленную для обоих. Я знаю, как холодные, формальные отношения сменились явным издевательством, как равнодушие уступило место неприязни, неприязнь — ненависти, а ненависть — отвращению, пока, наконец, они не разорвали гремящей цепи. И, разойдясь в разные стороны, каждый унес с собой обрывок постылой цепи...

    — Приключения Оливера Твиста · книга
20. «

    Я самым серьезным образом убежден — а я размышлял об этом предмете со всей добросовестностью человека, имеющего детей, которым еще предстоит жить и страдать после него, — в том, что представительный строй у нас потерпел полный крах, что английский снобизм и английское раболепие делают участие народа в государственных делах невозможным и что, с тех пор как миновал великий семнадцатый век, вся эта машина пришла в совершенную негодность и находится в безнадежном состоянии.

    Я самым серьезным образом убежден — а я размышлял об этом предмете со всей добросовестностью человека, имеющего детей, которым еще предстоит жить и страдать после него, — в том, что представительный строй у нас потерпел полный крах, что английский снобизм и английское раболепие делают участие народа в государственных делах невозможным и что, с тех пор как миновал великий семнадцатый век, вся эта машина пришла в совершенную негодность и находится в безнадежном состоянии.