Дина Рубина: 126 фраз, которые разошлись на цитаты

Подборка из 126 цитат Дины Рубины: от иронии до философии. Листайте и выбирайте своё.

1. «

   Я, конечно, не хочу сказать, что ум и печаль – это гири, которые не позволяют нам воспарить над нашей жизнью. Но, видно, это тяжелое, как ртуть, вещество с годами заполняет пустоты в памяти и в душе. Те самые пустоты, которые, наполнившись теплой струей воображения, могли бы, подобно воздушному шару, унести нас в просторы холодного весеннего ветра.

   Я, конечно, не хочу сказать, что ум и печаль – это гири, которые не позволяют нам воспарить над нашей жизнью. Но, видно, это тяжелое, как ртуть, вещество с годами заполняет пустоты в памяти и в душе. Те самые пустоты, которые, наполнившись теплой струей воображения, могли бы, подобно воздушному шару, унести нас в просторы холодного весеннего ветра.

   — Астральный полет души на уроке физики · книга
2. «

   Ведь любая судьба к посторонним людям — чем повернута? Конспектом. Оглавлением... В иную заглянешь и отшатнешься испуганно: кому охота лезть голыми руками в электрическую проводку этой высоковольтной жизни?

   Ведь любая судьба к посторонним людям — чем повернута? Конспектом. Оглавлением... В иную заглянешь и отшатнешься испуганно: кому охота лезть голыми руками в электрическую проводку этой высоковольтной жизни?

   — На солнечной стороне улицы · книга
3. «

   Я не уверена, что «воспитанием» можно вырастить личность. Иногда ведь, наоборот, личность вырастает вопреки какому-то давлению, растет наперекор — и вдруг диву даешься: — ах, боже ты мой, а ведь это уже человек. Уже и поговорить можно.

   Я не уверена, что «воспитанием» можно вырастить личность. Иногда ведь, наоборот, личность вырастает вопреки какому-то давлению, растет наперекор — и вдруг диву даешься: — ах, боже ты мой, а ведь это уже человек. Уже и поговорить можно.

   — Больно только когда смеюсь · книга
4. «

   Если сердце мое разобьется, что станешь ты делать с нелепыми осколками?

   Если сердце мое разобьется, что станешь ты делать с нелепыми осколками?

   — Когда же пойдёт снег? · книга
5. «

   Говорят: «Глаза не врут». На самом деле — врут отлично! О человеке врёт всё: одежда врёт, причёска, даже лицо. Но руки — в последнюю очередь. И если на портрете «выключить» цвет, то с ним автоматически уходит всё неважное, ненастоящее. И проявляется суть человека.

   Говорят: «Глаза не врут». На самом деле — врут отлично! О человеке врёт всё: одежда врёт, причёска, даже лицо. Но руки — в последнюю очередь. И если на портрете «выключить» цвет, то с ним автоматически уходит всё неважное, ненастоящее. И проявляется суть человека.

   — Русская канарейка. Голос · книга
6. «

   Зонтики — милые и добрые механизмы. Самое невинное, что изобрели люди.

   Зонтики — милые и добрые механизмы. Самое невинное, что изобрели люди.

   — Когда же пойдёт снег? · книга
7. «

   Каждый человек своими руками лепит сюжет своего романа… Только не у каждого хватит мужества признать, что он не главное действующее, а эпизодическое лицо…

   Каждый человек своими руками лепит сюжет своего романа… Только не у каждого хватит мужества признать, что он не главное действующее, а эпизодическое лицо…

   — На Верхней Масловке · книга
8. «

   Неизвестно – где, у кого раздобыл он револьвер. Солнце уже склонялось к вечеру, когда он вышел из дома с мольбертом и ушел в поля. Там, прислонив мольберт к стогу сена, выстрелил себе в сердце. Однако, рука, всегда послушная глазу, когда держала кисть, на сей раз подвела: пуля попала в диафрагму. Он упал... поднялся... потащился назад... трижды еще падал в пути...

   Неизвестно – где, у кого раздобыл он револьвер. Солнце уже склонялось к вечеру, когда он вышел из дома с мольбертом и ушел в поля. Там, прислонив мольберт к стогу сена, выстрелил себе в сердце. Однако, рука, всегда послушная глазу, когда держала кисть, на сей раз подвела: пуля попала в диафрагму. Он упал... поднялся... потащился назад... трижды еще падал в пути...

   — Холодная весна в Провансе · книга
9. «

   – У Вас религиозный муж, а собственные взаимоотношения с иудаизмом? – Как с папой. Даже если с чем-то не согласна, лучше промолчать и сделать, как он требует. Все равно потом выясняется, что он был прав.

   – У Вас религиозный муж, а собственные взаимоотношения с иудаизмом? – Как с папой. Даже если с чем-то не согласна, лучше промолчать и сделать, как он требует. Все равно потом выясняется, что он был прав.

   — Больно только когда смеюсь · книга
10. «

    Понимаешь, когда женщина чуток набирает весу, её грудь становится благороднее, щедрее... улыбчивей. И цвет кожи меняется. Нежный слой подкожного жира даёт телу более благородный, перламутровый оттенок... возникает такая... ммм... прозрачность лессировок... понимаешь?

    Понимаешь, когда женщина чуток набирает весу, её грудь становится благороднее, щедрее... улыбчивей. И цвет кожи меняется. Нежный слой подкожного жира даёт телу более благородный, перламутровый оттенок... возникает такая... ммм... прозрачность лессировок... понимаешь?

    — Белая голубка Кордовы · книга
11. «

    Под интеллигентностью я понимаю, главным образом, редчайшее врожденное умение — не обременять собою окружающих.

    Под интеллигентностью я понимаю, главным образом, редчайшее врожденное умение — не обременять собою окружающих.

    — Последний кабан из лесов Понтеведра · книга
12. «

    Чуть позже она просит «стаканчик воды, можно из-под крана». Я ахаю и принимаюсь перечислять ужасы про сырую московскую воду, рассказанные недавно одним микробиологом. На что Л. Б. невозмутимо замечает: «Не понимаю, чем вареные микробы лучше сырых».

    Чуть позже она просит «стаканчик воды, можно из-под крана». Я ахаю и принимаюсь перечислять ужасы про сырую московскую воду, рассказанные недавно одним микробиологом. На что Л. Б. невозмутимо замечает: «Не понимаю, чем вареные микробы лучше сырых».

    — Цыганка · книга
13. «

    Единственный соперник, к которому меня ревнует мой муж, это мое писательское одиночество над каждой следующей страницей.

    Единственный соперник, к которому меня ревнует мой муж, это мое писательское одиночество над каждой следующей страницей.

    — Больно только когда смеюсь · книга
14. «

    Писатель – уникальный архивариус, страж времени, странный персонаж, – в его котомке фасоны одежды, марки машин, блеск жестяной крыши сарая, смятая салфетка с мимолетным адресом, едва подсохшая слеза на скуле хохочущей девушки, лепнина балтийских облаков… И когда из всего этого барахлишка вдруг оживет и зашевелится кусочек времени, отрезок эпохи… вот уж ликование, вот радость!

    Писатель – уникальный архивариус, страж времени, странный персонаж, – в его котомке фасоны одежды, марки машин, блеск жестяной крыши сарая, смятая салфетка с мимолетным адресом, едва подсохшая слеза на скуле хохочущей девушки, лепнина балтийских облаков… И когда из всего этого барахлишка вдруг оживет и зашевелится кусочек времени, отрезок эпохи… вот уж ликование, вот радость!

    — Больно только когда смеюсь · книга
15. «

    Если дважды, со вздохом повторялось цим ломп – «до лампы», – можно было быть уверенной, что речь идет обо мне; бабка любила приговаривать, что этой упрямой козе – все «до лампочки». И, по сути дела, это было правдой: я росла девочкой, замкнутой в своем мире. Да такой, собственно, и осталась – если принять во внимание скуку, что неизбежно охватывает меня в любом общественном действе, в самом интересном месте спектакля, в гуще всевозможных «презентаций», «фуршетов» и прочей маеты…

    Если дважды, со вздохом повторялось цим ломп – «до лампы», – можно было быть уверенной, что речь идет обо мне; бабка любила приговаривать, что этой упрямой козе – все «до лампочки». И, по сути дела, это было правдой: я росла девочкой, замкнутой в своем мире. Да такой, собственно, и осталась – если принять во внимание скуку, что неизбежно охватывает меня в любом общественном действе, в самом интересном месте спектакля, в гуще всевозможных «презентаций», «фуршетов» и прочей маеты…

    — Окна · книга
16. «

    У писателя, как у любого мастерового человека, после окончания серьезной работы всегда остаются отходы производства: не вошедшие (по разным соображениям) в повесть, рассказ или роман эпизоды, образы, диалоги, детали… Все это годами копится в блокнотах и записных книжках, «остывает» – ведь ты отдаляешься во времени от написания своих вещей – и, наконец, забывается… Но иногда, случайно, наткнешься вдруг на такой неиспользованный образ или диалог – и задумаешься, и обязательно мысль побежит дальше, дальше, отыскивая новые дорожки, рождая новые ассоциации. И давние какие-то картинки, давние слова или детали вдруг освещаются совсем с другой стороны. Вернее, на них просто падает отсвет сегодняшнего дня. Эге, думаешь ты со сметкой мастерового, а ведь эта рухлядь еще может послужить…

    У писателя, как у любого мастерового человека, после окончания серьезной работы всегда остаются отходы производства: не вошедшие (по разным соображениям) в повесть, рассказ или роман эпизоды, образы, диалоги, детали… Все это годами копится в блокнотах и записных книжках, «остывает» – ведь ты отдаляешься во времени от написания своих вещей – и, наконец, забывается… Но иногда, случайно, наткнешься вдруг на такой неиспользованный образ или диалог – и задумаешься, и обязательно мысль побежит дальше, дальше, отыскивая новые дорожки, рождая новые ассоциации. И давние какие-то картинки, давние слова или детали вдруг освещаются совсем с другой стороны. Вернее, на них просто падает отсвет сегодняшнего дня. Эге, думаешь ты со сметкой мастерового, а ведь эта рухлядь еще может послужить…

    — "...Их бин нервосо!" · книга
17. «

    А неподалеку отсюда жил композитор Козловский, тот, что подобрал раненого аиста в своем саду и вылечил его. Тот больше не мог летать, но целыми днями много лет разгуливал по двору и саду… А когда композитор умер, аист, как траурный часовой, три дня простоял в изголовье гроба, на одной ноге…

    А неподалеку отсюда жил композитор Козловский, тот, что подобрал раненого аиста в своем саду и вылечил его. Тот больше не мог летать, но целыми днями много лет разгуливал по двору и саду… А когда композитор умер, аист, как траурный часовой, три дня простоял в изголовье гроба, на одной ноге…

    — На солнечной стороне улицы · книга
18. «

    О чем бы ни рассказывал писатель, история его жизни и история его души – единственный сюжет, который он пишет, пока дышит.

    О чем бы ни рассказывал писатель, история его жизни и история его души – единственный сюжет, который он пишет, пока дышит.

    — Больно только когда смеюсь · книга
19. «

    Женщина должна быть статуэткой, а не Эйфелевой башней.

    Женщина должна быть статуэткой, а не Эйфелевой башней.

    — Когда же пойдёт снег? · книга
20. «

    — Глаза вот такие, милейшая, — не на каждый день! Такие глаза каждый день не носят!

    — Глаза вот такие, милейшая, — не на каждый день! Такие глаза каждый день не носят!

    — Почерк Леонардо · книга