Подборка · 58 цитат автора

58 цитат Дмитрого Геннадиевича Евстафьева — коротко и по делу

Дмитрий Геннадиевич Евстафьев — автор, чьи слова цитируют десятилетиями. Мы выбрали 58 цитат: коротко, точно, без воды.

Другие размеры:10 15 20 25 30 40 50 56 57 59 60 75 все варианты

Наша власть и наше государство делает выводы из 2019 года, когда сначала был заход на принятие жестких мер, а потом становились мягче и мягче. Я думаю, в этот раз такого не повторится. И удастся сбить неотвратимостью наказания готовившуюся к развитию по нарастающей протестную волну. И власти не нужно бояться быть властью. Но есть нюанс. Самая главная валюта сейчас — информационное влияние. Борьба сейчас идет на поле информационного влияния. И если мы будем продолжать дальше действовать в парадигме сохранить единое глобальное информационное общество любой ценой, то встает вопрос: а какова эта цена?
Наша власть и наше государство делает выводы из 2019 года, когда сначала был заход на принятие жестких мер, а потом становились мягче и мягче. Я думаю, в этот раз такого не повторится. И удастся сбить неотвратимостью наказания готовившуюся к развитию по нарастающей протестную волну. И власти не нужно бояться быть властью. Но есть нюанс. Самая главная валюта сейчас — информационное влияние. Борьба сейчас идет на поле информационного влияния. И если мы будем продолжать дальше действовать в парадигме сохранить единое глобальное информационное общество любой ценой, то встает вопрос: а какова эта цена?
Николай Васильевич (Злобин), если бы у вас был шанс, а у нас не было ядерного оружия, вы бы всю Россию превратили… Я могу продолжить, Николай Васильевич? Или у нас театр одного актера? Так вот если бы у вас был минимальный шанс, вы бы всю Россию превратили в радиоактивную пыль. И сказали бы: какой замечательный был проект, жалко не получилась демократия. Но пусть будет хоть так. Хочу Вам сказать лично. Эта практика натравливания нас на китайцев уже не работает. Страна, которая погрязла в полной деградации, погрязла во внутриполитическом и внешнеполитическом безумии, называется США. А не Китай. И с безумцами мы дело иметь не будем.
Николай Васильевич (Злобин), если бы у вас был шанс, а у нас не было ядерного оружия, вы бы всю Россию превратили… Я могу продолжить, Николай Васильевич? Или у нас театр одного актера? Так вот если бы у вас был минимальный шанс, вы бы всю Россию превратили в радиоактивную пыль. И сказали бы: какой замечательный был проект, жалко не получилась демократия. Но пусть будет хоть так. Хочу Вам сказать лично. Эта практика натравливания нас на китайцев уже не работает. Страна, которая погрязла в полной деградации, погрязла во внутриполитическом и внешнеполитическом безумии, называется США. А не Китай. И с безумцами мы дело иметь не будем.
Я хотел бы сказать, что я согласен с В. А. Никоновым. Единственно. У них (в Америке) ключевая фраза, это то, что происходит в России — это игра. Они не могут в силу своей внутренней ситуации ответить жестко. Они пока это воспринимают как игру. Они считают, что они это смогут отыграть назад. И этим обусловлены многие действия. Они слишком уверены в тех группировках в элите, которые они сформировали и контролируют. Что же касается поправки по обнулению, не моя цитата, но действительно, какой же ты будешь президент, если ты Путина на выборах не победишь? Зачем баллотироваться в президенты от какой-то оппозиции, если вы не можете победить Путина? Если вы не победили Путина на честных выборах, то вы не настоящий президент, фикция. Победите Путина на выборах — и будете настоящим президентом.
Я хотел бы сказать, что я согласен с В. А. Никоновым. Единственно. У них (в Америке) ключевая фраза, это то, что происходит в России — это игра. Они не могут в силу своей внутренней ситуации ответить жестко. Они пока это воспринимают как игру. Они считают, что они это смогут отыграть назад. И этим обусловлены многие действия. Они слишком уверены в тех группировках в элите, которые они сформировали и контролируют. Что же касается поправки по обнулению, не моя цитата, но действительно, какой же ты будешь президент, если ты Путина на выборах не победишь? Зачем баллотироваться в президенты от какой-то оппозиции, если вы не можете победить Путина? Если вы не победили Путина на честных выборах, то вы не настоящий президент, фикция. Победите Путина на выборах — и будете настоящим президентом.
Несколько поражает интеллектуальный накал дискуссии про империю. Если это действительно интересно нашему обществу, тогда мы на пути к выздоровлению. Потому что империя является для России единственной формой, в которой она сможет выжить. Во-первых, потому что мы уже окружены сформировавшийся империей (Китай), либо империями, которые находятся в фазе формирования (Османская империя), либо империей, которая не смогла стать империей (Евросоюз). У Евросоюза отсутствует субъектность. А если бы была субъектность, знаете как назывался бы Евросоюз? Четвертый рейх. Потому что никакой идеологической базы кроме фашизма в Европе нет и уже видимо не будет. Если мы посмотрим пару-тройку лет назад, мы поймем, что национальные государства никакого ренессанса не переживают. Национальные государства вчистую проиграли корпоративному миру. Поэтому единственная форма сохранить наше общество и наш народ — это империя. Империя — это символ того, что мир опять становится пространственным. Но самое главное. Империя — это идентичность, которая не подразумевает уничтожение других идентичностей. Наоборот, принятие и осмысление их. А российская идентичность очень простая. Империя — это интеграция, безопасность, развитие. Если империя не соблюдает эти три принципа, пусть она будет прекрасно управляться, империя разваливается. Поэтому мы должны очень серьезно отнестись к вопросу, а зачем нам империя. В консервации великого прошлого в ожидании невеликого будущего? Тогда не надо и начинать. Империя — это бремя, и каждый его тянет. От интеллектуала в Москве до шофера маршрутки в Южно-Сахалинске.
Несколько поражает интеллектуальный накал дискуссии про империю. Если это действительно интересно нашему обществу, тогда мы на пути к выздоровлению. Потому что империя является для России единственной формой, в которой она сможет выжить. Во-первых, потому что мы уже окружены сформировавшийся империей (Китай), либо империями, которые находятся в фазе формирования (Османская империя), либо империей, которая не смогла стать империей (Евросоюз). У Евросоюза отсутствует субъектность. А если бы была субъектность, знаете как назывался бы Евросоюз? Четвертый рейх. Потому что никакой идеологической базы кроме фашизма в Европе нет и уже видимо не будет. Если мы посмотрим пару-тройку лет назад, мы поймем, что национальные государства никакого ренессанса не переживают. Национальные государства вчистую проиграли корпоративному миру. Поэтому единственная форма сохранить наше общество и наш народ — это империя. Империя — это символ того, что мир опять становится пространственным. Но самое главное. Империя — это идентичность, которая не подразумевает уничтожение других идентичностей. Наоборот, принятие и осмысление их. А российская идентичность очень простая. Империя — это интеграция, безопасность, развитие. Если империя не соблюдает эти три принципа, пусть она будет прекрасно управляться, империя разваливается. Поэтому мы должны очень серьезно отнестись к вопросу, а зачем нам империя. В консервации великого прошлого в ожидании невеликого будущего? Тогда не надо и начинать. Империя — это бремя, и каждый его тянет. От интеллектуала в Москве до шофера маршрутки в Южно-Сахалинске.
Мы боремся не только за себя, за людей нашего поколения. Мы боремся прежде всего за молодежь. И насколько им будет близка идеология оптимистичного консерватизма, это — самая важная задача.
И второй замечательный тезис о принуждении к диалогу. Вот посмотрим на нашего друга Николая Васильевича Злобина. Как можно принудить Николая Васильевича к диалогу? А никак. Чем закончилось наше принуждение Америки и Запада к диалогу? Разрывом с нами. Мы их принуждали, принуждали, говорили убедительно, но кончилось всё тем, что они из диалога, даже по минимальным вопросам, который был предложен в 2007 году, и разрыва, выбрали разрыв. Причем в максимально жесткой форме. Это последнее решение.
И второй замечательный тезис о принуждении к диалогу. Вот посмотрим на нашего друга Николая Васильевича Злобина. Как можно принудить Николая Васильевича к диалогу? А никак. Чем закончилось наше принуждение Америки и Запада к диалогу? Разрывом с нами. Мы их принуждали, принуждали, говорили убедительно, но кончилось всё тем, что они из диалога, даже по минимальным вопросам, который был предложен в 2007 году, и разрыва, выбрали разрыв. Причем в максимально жесткой форме. Это последнее решение.
Относительно беженцев. Я считаю, что позиция Евросоюза глубоко аморальна. Скажу я вам три принципиальных вещи. Первое. наши европейские друзья все время нам рассказывали про глобальный мир. Что мир прозрачен, что давайте жить без границ, без суверенитетов. А если суверенитет, то американский. Беда в том, что сами они в это не верили. Сейчас мы видим белорусско-польскую границу. А мы понимаем, что у этой границы две стороны? Вы били тарелки по белорусскую сторону границы. Думали, что Белоруссии можно делать что угодно. Это самый маленький бумеранг, который прилетел к нашим европейским друзьям. Сейчас начнут возвращаться другие. А главный бумеранг — месть истории за постоянное поддакивание американцам. Второе. Можно как угодно относиться к ситуации в нашей стране, но она очевидно абсолютно информационно прозрачна. Мы каждый день знаем чем занимается правительство, чем занимается президент. А теперь посмотрите на все то же самое в Европе. Разве мы не видим нарастание информационной и политической непрозрачности в Европе? Мы четко видим на границе Белоруссии и Польши сгусток основных противоречий современного Евросоюза. Выяснилось, что никакого благополучного Евросоюза не существует. А существует раздираемое противоречиями сообщество государств, главная цель которых — урвать кусок у Германии. Даже уже не Франции, потому что там рвать уже нечего. И это только начало. И третий момент. Европейцы всегда такие благообразные. Говорят округлыми фразами. Американец может рубануть. Европеец — это человек, который говорит ни о чем, говорит ни про что, и результата никакого. Но остается приятное впечатление. Но случается кризис, и из этих пряничных европейцев прет колониальное нутро. Причем прет даже из тех, кто никогда не имел колониальной империи. Они же уже делят, кто человек, а кто не человек. Кому можно давать воду, а кому нельзя. И в этом смысле мы имеем момент истины для европейцев. И времени проявить демократические качества у европейцев почти не осталось.
Относительно беженцев. Я считаю, что позиция Евросоюза глубоко аморальна. Скажу я вам три принципиальных вещи. Первое. наши европейские друзья все время нам рассказывали про глобальный мир. Что мир прозрачен, что давайте жить без границ, без суверенитетов. А если суверенитет, то американский. Беда в том, что сами они в это не верили. Сейчас мы видим белорусско-польскую границу. А мы понимаем, что у этой границы две стороны? Вы били тарелки по белорусскую сторону границы. Думали, что Белоруссии можно делать что угодно. Это самый маленький бумеранг, который прилетел к нашим европейским друзьям. Сейчас начнут возвращаться другие. А главный бумеранг — месть истории за постоянное поддакивание американцам. Второе. Можно как угодно относиться к ситуации в нашей стране, но она очевидно абсолютно информационно прозрачна. Мы каждый день знаем чем занимается правительство, чем занимается президент. А теперь посмотрите на все то же самое в Европе. Разве мы не видим нарастание информационной и политической непрозрачности в Европе? Мы четко видим на границе Белоруссии и Польши сгусток основных противоречий современного Евросоюза. Выяснилось, что никакого благополучного Евросоюза не существует. А существует раздираемое противоречиями сообщество государств, главная цель которых — урвать кусок у Германии. Даже уже не Франции, потому что там рвать уже нечего. И это только начало. И третий момент. Европейцы всегда такие благообразные. Говорят округлыми фразами. Американец может рубануть. Европеец — это человек, который говорит ни о чем, говорит ни про что, и результата никакого. Но остается приятное впечатление. Но случается кризис, и из этих пряничных европейцев прет колониальное нутро. Причем прет даже из тех, кто никогда не имел колониальной империи. Они же уже делят, кто человек, а кто не человек. Кому можно давать воду, а кому нельзя. И в этом смысле мы имеем момент истины для европейцев. И времени проявить демократические качества у европейцев почти не осталось.
— Что происходит, Дмитрий? — Все очень просто. Как нас учил классик: главный вопрос каждой революции, и каждой контрреволюции, и каждой реставрации, как бы это ни называли — это вопрос о власти. Вопрос о власти этими выборами в Америке не решен. Даже не отложен. Напротив. Вопрос о политической власти в США этими выборами вынут из подвала и положен на стол. Власть на сегодняшний день принадлежит всем и не принадлежит никому. Поэтому борьба за власть будет продолжаться. Потому что главный лозунг на сегодня который висит в Вашингтоне — очень простой. Любой ценой закрепиться в Белом доме, подавить трампизм, уничтожить Трама как политика. Нас учили, что должна быть мягкая сила. После «любой ценой» ее не будет.
— Что происходит, Дмитрий? — Все очень просто. Как нас учил классик: главный вопрос каждой революции, и каждой контрреволюции, и каждой реставрации, как бы это ни называли — это вопрос о власти. Вопрос о власти этими выборами в Америке не решен. Даже не отложен. Напротив. Вопрос о политической власти в США этими выборами вынут из подвала и положен на стол. Власть на сегодняшний день принадлежит всем и не принадлежит никому. Поэтому борьба за власть будет продолжаться. Потому что главный лозунг на сегодня который висит в Вашингтоне — очень простой. Любой ценой закрепиться в Белом доме, подавить трампизм, уничтожить Трама как политика. Нас учили, что должна быть мягкая сила. После «любой ценой» ее не будет.
А ведь мы не впервые здесь обсуждаем мистические вещи. Вещи, так или иначе связанные с мистикой. Это показатель того, что современный капитализм постмодерна дошел до полного тупика в развитии своего рацио. И дальше могут быть странные вещи и странные решения, которые не всегда могут быть объяснены с рациональной точки зрения. И я думаю, что мы вошли в новый мир. Это не мир идиотов, хотя количество идиотов увеличилось. Это мир другой логики.
А ведь мы не впервые здесь обсуждаем мистические вещи. Вещи, так или иначе связанные с мистикой. Это показатель того, что современный капитализм постмодерна дошел до полного тупика в развитии своего рацио. И дальше могут быть странные вещи и странные решения, которые не всегда могут быть объяснены с рациональной точки зрения. И я думаю, что мы вошли в новый мир. Это не мир идиотов, хотя количество идиотов увеличилось. Это мир другой логики.
Я хотел вернуться к пресс-конференции Сергея Лаврова. В чем смысл? Посмотрите, как менялось отношение к России. У нас проблема: мы не доказали американцам и коллективному Западу, что мы — страшные. Что мы можем активно и поступательно, и устойчиво для себя внутри развиваться. Нам говорили: вы не сможете в импорт-замещении. Мы смогли. Вы не сможете победить в гибридной войне. Мы смогли. Вы не сможете победить в информационных войнах. Смогли. И на каждом этапе разрушения американцами и коллективным Западом очередного института международных отношений и международного права, и они думали, что нас сейчас погребет под этими обломками, мы выходили из этой ситуации. Оказывалось, что хотя и было тяжело, но выжили. Проблема вся в том, что 20-й год показал принципиальное расхождение двух миров. Если бы не было этого расхождения, я бы полностью подписался под тем, что сказал С. В. Лавров. А так — только частично.
Я хотел вернуться к пресс-конференции Сергея Лаврова. В чем смысл? Посмотрите, как менялось отношение к России. У нас проблема: мы не доказали американцам и коллективному Западу, что мы — страшные. Что мы можем активно и поступательно, и устойчиво для себя внутри развиваться. Нам говорили: вы не сможете в импорт-замещении. Мы смогли. Вы не сможете победить в гибридной войне. Мы смогли. Вы не сможете победить в информационных войнах. Смогли. И на каждом этапе разрушения американцами и коллективным Западом очередного института международных отношений и международного права, и они думали, что нас сейчас погребет под этими обломками, мы выходили из этой ситуации. Оказывалось, что хотя и было тяжело, но выжили. Проблема вся в том, что 20-й год показал принципиальное расхождение двух миров. Если бы не было этого расхождения, я бы полностью подписался под тем, что сказал С. В. Лавров. А так — только частично.
Относительно нашего законодательства. Я — за гуманизацию, и все это замечательно. Но я бы рекомендовал подумать об ужесточении, и резком, нашего законодательства, в тех частях, где это касается уважения к закону, уважения к суду, к судебным решениям. Потому что если мы оставим наших судей и наших прокуроров, адвокатов, беззащитными, то это означает, что мы их оставим безответственными. Где нет защиты — там нет ответственности.
Относительно нашего законодательства. Я — за гуманизацию, и все это замечательно. Но я бы рекомендовал подумать об ужесточении, и резком, нашего законодательства, в тех частях, где это касается уважения к закону, уважения к суду, к судебным решениям. Потому что если мы оставим наших судей и наших прокуроров, адвокатов, беззащитными, то это означает, что мы их оставим безответственными. Где нет защиты — там нет ответственности.
— Выясняется, что американцы проходят с дикой скоростью все. — Причем они проходят с дикой скоростью в короткий промежуток времени первую русскую революцию, этот рык молодой голодной буржуазии, вторую русскую революцию, Октябрьскую, а сейчас начинается гражданская война. Я хочу дожить, когда они коллективизацию начнут проходить. Если они будут продолжать этим же темпом, коллективизация у них будет года через два. Когда бумеранг начнет возвращаться.
— Выясняется, что американцы проходят с дикой скоростью все. — Причем они проходят с дикой скоростью в короткий промежуток времени первую русскую революцию, этот рык молодой голодной буржуазии, вторую русскую революцию, Октябрьскую, а сейчас начинается гражданская война. Я хочу дожить, когда они коллективизацию начнут проходить. Если они будут продолжать этим же темпом, коллективизация у них будет года через два. Когда бумеранг начнет возвращаться.
— Владимир Рудольфович Соловьев
Ну а теперь по поводу того, что представляет из себя новый мир. Это мир, где царит вседозволенность. Все началось в пропаганде. Потом вседозволенность перешла в экономику. И мы получили санкции, которые затрагивают в том числе и взаимозависимость. Они же не думают, насколько они от этих санкций начинают страдать. Потом вседозволенность ушла в политику. Начали объявлять другие страны врагами. Теперь вседозволенность уходит в сферу военно-политических отношений. А из этого вытекает ответ на очень простой вопрос: мир постиндустриального пост-модерна был сшит на живую нитку. Вот он и разлетелся при первом же стрессе. Что, с моей точки зрения, представляет из себя современный мир. Это мир переходного периода. Но этот переход может быть довольно долгий. 1. Этот мир довольно быстрый. Мы должны отучаться от медленного течения политического времени 10-х годов 21 века. Там время текло довольно медленно. Сейчас оно очень ускорилось. И переход, перескок от одной фазы к другой происходит очень быстро. 2. Это мир локализованный. В том числе это мир локализованного суверенитета. Суверенитет существует там и тогда, где вы можете его защитить. 3. Это мир тотального неверия. Никто ни во что не верит. Никто не верит, что ваш партнер говорит правду или выполнит то, что он говорит. 4. Почему они так убыстряются и так нервничают? Они правильно восприняли тезисы Путина по поводу консерватизма. Они поняли, что Россия логикой внутреннего развития будет вынуждена выйти на уровень идеологического поля. И они там проиграют. Потому что их идеология слаба. И в этом смысле им нужно ускориться. 5. И еще очень важный момент. Все будет определяться не внешнеполитической риторикой, И даже не внешне-политическими моментами. Все будет определяться степенью внутренней устойчивости государства. Они понимают, что они тоже сыпятся, но они хотят, чтобы мы сыпались быстрее. Поэтому они будут растаскивать наш внутренний организационный ресурс, прямо скажем, не самый большой. В этом смысле мы вступаем в очень ответственный период. В период, когда у нас в одной точке фокусируются организационные вызовы, военно-политические вызовы, идеологические вызовы.
Ну а теперь по поводу того, что представляет из себя новый мир. Это мир, где царит вседозволенность. Все началось в пропаганде. Потом вседозволенность перешла в экономику. И мы получили санкции, которые затрагивают в том числе и взаимозависимость. Они же не думают, насколько они от этих санкций начинают страдать. Потом вседозволенность ушла в политику. Начали объявлять другие страны врагами. Теперь вседозволенность уходит в сферу военно-политических отношений. А из этого вытекает ответ на очень простой вопрос: мир постиндустриального пост-модерна был сшит на живую нитку. Вот он и разлетелся при первом же стрессе. Что, с моей точки зрения, представляет из себя современный мир. Это мир переходного периода. Но этот переход может быть довольно долгий. 1. Этот мир довольно быстрый. Мы должны отучаться от медленного течения политического времени 10-х годов 21 века. Там время текло довольно медленно. Сейчас оно очень ускорилось. И переход, перескок от одной фазы к другой происходит очень быстро. 2. Это мир локализованный. В том числе это мир локализованного суверенитета. Суверенитет существует там и тогда, где вы можете его защитить. 3. Это мир тотального неверия. Никто ни во что не верит. Никто не верит, что ваш партнер говорит правду или выполнит то, что он говорит. 4. Почему они так убыстряются и так нервничают? Они правильно восприняли тезисы Путина по поводу консерватизма. Они поняли, что Россия логикой внутреннего развития будет вынуждена выйти на уровень идеологического поля. И они там проиграют. Потому что их идеология слаба. И в этом смысле им нужно ускориться. 5. И еще очень важный момент. Все будет определяться не внешнеполитической риторикой, И даже не внешне-политическими моментами. Все будет определяться степенью внутренней устойчивости государства. Они понимают, что они тоже сыпятся, но они хотят, чтобы мы сыпались быстрее. Поэтому они будут растаскивать наш внутренний организационный ресурс, прямо скажем, не самый большой. В этом смысле мы вступаем в очень ответственный период. В период, когда у нас в одной точке фокусируются организационные вызовы, военно-политические вызовы, идеологические вызовы.
Давайте посмотрим на наше журналистское сообщество. Если тебя не процитировали за рубежом, особенно военную журналистику, ты в общем не до конца журналист. А экспертное сообщество? Если тебя не цитируют западные агентства, ты и не эксперт. Ты — пропагандист. А научное сообщество? Если ты не публикуешься на иностранном языке, да ты и не ученый. Ты так, мусор. А откуда это идёт? А посмотрите пожалуйста методички наших министерств. Посмотрите методички по наукометрике наших так называемых университетов и научно-исследовательских учреждений. Да там за статью на иностранном языке про спаривание китов вы можете получить гораздо больше очков в наукометрической системе, чем за фундаментальное исследование. <...> Вся эта наукометрика, основанная на приоритете иностранных изданий, это не такая безобидная вещь. Причем она не безобидна в технических дисциплинах, в естественных, и она очень не безобидна в гуманитарных дисциплинах. Поэтому чтобы требовать чего-то от них, надо навести порядок у себя дома. Надо вот эту научную «компрадорщину» зачистить под корень. Почему публикация в российских СМИ, в российских научных журналах ценится меньше, чем публикация во второстепенных мало-читаемых иностранных изданиях? Почему требование публиковаться на иностранном языке включено в качестве обязательного? Мы кого здесь растим? И зачем? Мы растим людей, которых пошагово будут вовлекать в иностранные сети? В иностранные спецслужбы? Зачем мы их здесь растим, хотел бы я знать. — Международный рейтинг. Одна их задач высшей школы — максимально подняться в международном рейтинге. [реплика Александра Хинштейна] — Я думаю, рыба тухнет с головы. Надо очень серьезно пройтись по нашим министерствам. И посмотреть, кто и зачем пишет эти инструкции. И я думаю, нас ждут очень интересные открытия.
Давайте посмотрим на наше журналистское сообщество. Если тебя не процитировали за рубежом, особенно военную журналистику, ты в общем не до конца журналист. А экспертное сообщество? Если тебя не цитируют западные агентства, ты и не эксперт. Ты — пропагандист. А научное сообщество? Если ты не публикуешься на иностранном языке, да ты и не ученый. Ты так, мусор. А откуда это идёт? А посмотрите пожалуйста методички наших министерств. Посмотрите методички по наукометрике наших так называемых университетов и научно-исследовательских учреждений. Да там за статью на иностранном языке про спаривание китов вы можете получить гораздо больше очков в наукометрической системе, чем за фундаментальное исследование. <...> Вся эта наукометрика, основанная на приоритете иностранных изданий, это не такая безобидная вещь. Причем она не безобидна в технических дисциплинах, в естественных, и она очень не безобидна в гуманитарных дисциплинах. Поэтому чтобы требовать чего-то от них, надо навести порядок у себя дома. Надо вот эту научную «компрадорщину» зачистить под корень. Почему публикация в российских СМИ, в российских научных журналах ценится меньше, чем публикация во второстепенных мало-читаемых иностранных изданиях? Почему требование публиковаться на иностранном языке включено в качестве обязательного? Мы кого здесь растим? И зачем? Мы растим людей, которых пошагово будут вовлекать в иностранные сети? В иностранные спецслужбы? Зачем мы их здесь растим, хотел бы я знать. — Международный рейтинг. Одна их задач высшей школы — максимально подняться в международном рейтинге. [реплика Александра Хинштейна] — Я думаю, рыба тухнет с головы. Надо очень серьезно пройтись по нашим министерствам. И посмотреть, кто и зачем пишет эти инструкции. И я думаю, нас ждут очень интересные открытия.
Мне тут Карен Георгиевич (Шахназаров) подарил книжку, поразительную. Автор Маркус Редикер. Называется корабль рабов. Это книга страшная. Это абсолютно научная книга, но она страшна тем, что она абсолютно четко показывает, что все величие так называемого коллективного Запада было построено на работорговле. На миллионах загубленных жизней. И рабы были источником того процветания, остатки которого на коллективном Западе мы наблюдаем и сейчас.
Мне тут Карен Георгиевич (Шахназаров) подарил книжку, поразительную. Автор Маркус Редикер. Называется корабль рабов. Это книга страшная. Это абсолютно научная книга, но она страшна тем, что она абсолютно четко показывает, что все величие так называемого коллективного Запада было построено на работорговле. На миллионах загубленных жизней. И рабы были источником того процветания, остатки которого на коллективном Западе мы наблюдаем и сейчас.
И еще я хочу сказать. Я не согласен, что мы должны говорить громче, жестче. Мы вообще должны говорить тихо. С учетом того, как Запад доминирует в соц-сетях, в глобальных информационных каналах, мы в эту дипломатию их не переиграем. Потому что они будут отключать наши рубильники. Нам наоборот нужен период тихой дипломатии. Когда они будут узнавать о том, что мы собираемся сделать или делаем, когда это уже случится. И с этой точки зрения есть два отправных момента. Первый. Понимание, что будущий мир будет пространственным. Я в этом убежден. Будущий мир — это мир конкуренции суверенитетов и защищенности. Защищенность санитарная, политическая, военная. И второе. Рано или поздно, а скорее рано, начнется конкуренция социальных моделей. Потому что из твиттера эти 70 млн, а может и больше, выкинуть можно. А 11 млн нелегальных мигрантов отделить от миски с супом будет очень сложно. Пространственный мир вернется через суп. А суп означает борьбу за ресурсы. И борьба за ресурсы будет происходит не в Америке, а в Евразии. И здесь мы имеем возможность обладать преимуществом.
И еще я хочу сказать. Я не согласен, что мы должны говорить громче, жестче. Мы вообще должны говорить тихо. С учетом того, как Запад доминирует в соц-сетях, в глобальных информационных каналах, мы в эту дипломатию их не переиграем. Потому что они будут отключать наши рубильники. Нам наоборот нужен период тихой дипломатии. Когда они будут узнавать о том, что мы собираемся сделать или делаем, когда это уже случится. И с этой точки зрения есть два отправных момента. Первый. Понимание, что будущий мир будет пространственным. Я в этом убежден. Будущий мир — это мир конкуренции суверенитетов и защищенности. Защищенность санитарная, политическая, военная. И второе. Рано или поздно, а скорее рано, начнется конкуренция социальных моделей. Потому что из твиттера эти 70 млн, а может и больше, выкинуть можно. А 11 млн нелегальных мигрантов отделить от миски с супом будет очень сложно. Пространственный мир вернется через суп. А суп означает борьбу за ресурсы. И борьба за ресурсы будет происходит не в Америке, а в Евразии. И здесь мы имеем возможность обладать преимуществом.
Выяснилось, что существует принципиальная разница между информацией и знанием. Беда только в том, что это мало кто понял. Информация — это то, что нужно извлечь, а знания — это то, что есть.
И — самое последнее, о чем говорил президент. Главное, что дает победу в гибридной войне — это разрушение принципа обратной связи между народом и властью. В тот момент, когда это разрушается, когда губернатор начинает чувствовать себя царьком, считай, что они наполовину победили.
И — самое последнее, о чем говорил президент. Главное, что дает победу в гибридной войне — это разрушение принципа обратной связи между народом и властью. В тот момент, когда это разрушается, когда губернатор начинает чувствовать себя царьком, считай, что они наполовину победили.
В чем я второй раз категорически соглашусь с Карен Георгиевичем (Шахназаровым). Первым шагом к тому, чтобы обозначить свою особость в этом мире, это, конечно, покаяние за 90-е. Покаяние за предательство 90-х. За предательство Эрика Хоннекера, за предательство Наджибуллы, за предательство афганцев, которые погибли в результате этого, за ГДР-овцев. За болгар, которые очень сильно пострадали. За предательство наших граждан на Украине, в Прибалтике. И пока покаянием элитой, властью и обществом не будет подведена черта под 90-ыми... В чем проблема того, что мы видим в Евросоюзе? А они не верят, что мы потянем. Они абсолютно уверены, что мы вот-вот сломаемся. Стоит только подкрутить гаечку, ввести пару пакетиков санкций, и мы сломаемся. Потому что мы не расплатились со своим прошлым. С ним надо расплатиться.
В чем я второй раз категорически соглашусь с Карен Георгиевичем (Шахназаровым). Первым шагом к тому, чтобы обозначить свою особость в этом мире, это, конечно, покаяние за 90-е. Покаяние за предательство 90-х. За предательство Эрика Хоннекера, за предательство Наджибуллы, за предательство афганцев, которые погибли в результате этого, за ГДР-овцев. За болгар, которые очень сильно пострадали. За предательство наших граждан на Украине, в Прибалтике. И пока покаянием элитой, властью и обществом не будет подведена черта под 90-ыми... В чем проблема того, что мы видим в Евросоюзе? А они не верят, что мы потянем. Они абсолютно уверены, что мы вот-вот сломаемся. Стоит только подкрутить гаечку, ввести пару пакетиков санкций, и мы сломаемся. Потому что мы не расплатились со своим прошлым. С ним надо расплатиться.
— Когда мы говорим о всех этих замечательных «онижедети», мы очень четко должны понимать, что у них за политическая программа. Её в своё время замечательно сформулировал лидер оппозиции Леонид Гозман. Он её очень четко обрисовал, и он это неоднократно говорил. Первый раз, если не ошибаюсь, он сказал это в 2019 году. О том, что «наша программа строить новую Россию нужно на руинах нашей страны». На руинах судеб, жизней. Мы должны понимать, что ни одна цветная революция не обошлась без крови. Эти люди заранее закладывают в свою якобы политическую деятельность большую кровь. Ну а где у нас уже руины? Какое государство у нас называется руиной? — Буквы те же, порядок другой. [реплика Владимира Соловьева]
— Когда мы говорим о всех этих замечательных «онижедети», мы очень четко должны понимать, что у них за политическая программа. Её в своё время замечательно сформулировал лидер оппозиции Леонид Гозман. Он её очень четко обрисовал, и он это неоднократно говорил. Первый раз, если не ошибаюсь, он сказал это в 2019 году. О том, что «наша программа строить новую Россию нужно на руинах нашей страны». На руинах судеб, жизней. Мы должны понимать, что ни одна цветная революция не обошлась без крови. Эти люди заранее закладывают в свою якобы политическую деятельность большую кровь. Ну а где у нас уже руины? Какое государство у нас называется руиной? — Буквы те же, порядок другой. [реплика Владимира Соловьева]

20 из 58