290 мудрых мыслей Дмитрого Львовича Быкова

Дмитрий Львович Быков — автор, чьи слова цитируют десятилетиями. Мы выбрали 290 цитат: коротко, точно, без воды.

1. «

   Все нам кажется, что мы Недостаточно любимы. Наши бедные умы В этом непоколебимы.

   Все нам кажется, что мы Недостаточно любимы. Наши бедные умы В этом непоколебимы.
2. «

   Тем, кто меня сегодня слушает, кто надеется сделать хорошую современную карьеру, — у вас не так много времени остается для этого, торопитесь. Если вы захотите, напишите роман про счастливую землю, про юношу, который вернулся из армии, полюбил хорошую простую чистую девушку безо всяких этих буги-вуги, и вместе они построили в российском сельском хозяйстве прекрасную жизнь. Опишите процветающий город, счастливых стариков, опишите накрытые столы так, чтобы есть захотелось. И у вас есть шанс, потому что самый большой сегодняшний дефицит — это счастье.

   Тем, кто меня сегодня слушает, кто надеется сделать хорошую современную карьеру, — у вас не так много времени остается для этого, торопитесь. Если вы захотите, напишите роман про счастливую землю, про юношу, который вернулся из армии, полюбил хорошую простую чистую девушку безо всяких этих буги-вуги, и вместе они построили в российском сельском хозяйстве прекрасную жизнь. Опишите процветающий город, счастливых стариков, опишите накрытые столы так, чтобы есть захотелось. И у вас есть шанс, потому что самый большой сегодняшний дефицит — это счастье.
3. «

   Пока на поверхности бурлят страсти, русская жизнь движется благодаря вечному двигателю крестьянского быта и — глубже — благодаря святости отдельных «тихих людей», праведников, как у Солженицына, или фанатичных изобретателей, как у Аксенова. Проблема в том, что эта вечность, — которую они обеспечивают своим подвижничеством, — грязна и малопривлекательна. Это вечность, да, — но на хрена, собственно, такая вечность? «Постоянство веселья и грязи», да и веселье, прямо сказать, проблематичное.

   Пока на поверхности бурлят страсти, русская жизнь движется благодаря вечному двигателю крестьянского быта и — глубже — благодаря святости отдельных «тихих людей», праведников, как у Солженицына, или фанатичных изобретателей, как у Аксенова. Проблема в том, что эта вечность, — которую они обеспечивают своим подвижничеством, — грязна и малопривлекательна. Это вечность, да, — но на хрена, собственно, такая вечность? «Постоянство веселья и грязи», да и веселье, прямо сказать, проблематичное.

   — Обреченные победители: шестидесятники · книга
4. «

   Искусство отличается от жизни тем, что искусство нефункционально. Например, если в книге много персонажей, часть которых тут же исчезает и низачем больше не нужна, — прошел, передал пакет, провалился, — это книгу не портит. Напротив, создается ощущение большого живого пространства. Если в книге на сцене висит ружье, оно ни в коем случае не должно стрелять. Если о персонаже сообщается, что он декоратор, главное — не дать ему писать декорации. В жизни, напротив, все не так, потому что в книге будущее в виде второго тома может не наступить вовсе, а в жизни обязано, деваться некуда. В жизни, если кто-то передает пакет, то в нем записка о том, где висит ружье. И оно обязательно выстрелит, как только декоратор убедится, что из-за несчастной любви он не может больше писать декорации. В жизни все неотвратимо подводится к единственной разгадке, к необходимому следствию; в книге случайности бывают, а в жизни — никогда.

   Искусство отличается от жизни тем, что искусство нефункционально. Например, если в книге много персонажей, часть которых тут же исчезает и низачем больше не нужна, — прошел, передал пакет, провалился, — это книгу не портит. Напротив, создается ощущение большого живого пространства. Если в книге на сцене висит ружье, оно ни в коем случае не должно стрелять. Если о персонаже сообщается, что он декоратор, главное — не дать ему писать декорации. В жизни, напротив, все не так, потому что в книге будущее в виде второго тома может не наступить вовсе, а в жизни обязано, деваться некуда. В жизни, если кто-то передает пакет, то в нем записка о том, где висит ружье. И оно обязательно выстрелит, как только декоратор убедится, что из-за несчастной любви он не может больше писать декорации. В жизни все неотвратимо подводится к единственной разгадке, к необходимому следствию; в книге случайности бывают, а в жизни — никогда.

   — Июнь · книга
5. «

   Звёзды падают над миром в виде точки, в виде двух.

   Звёзды падают над миром в виде точки, в виде двух.

   — 13-й апостол. Маяковский. Трагедия-буфф в шести действиях · книга
6. «

   Вообще говоря, любовь похожа на индивидуальный террор, а разлука – на государственный.

   Вообще говоря, любовь похожа на индивидуальный террор, а разлука – на государственный.
7. «

   Светлые люди будущего, они берутся в достаточной степени ниоткуда. Это внезапный процесс. <...> Резервы общества, как и резервы человеческого организма — они непредсказуемы и, в каком-то смысле, — неисчерпаемы. У человека сила жить берётся очень часто совершенно ниоткуда. И не только сила жить, но и творческие способности, и какие-то непредсказуемые возможности, и оптимизм, и прекрасное настроение, которое, кстати, всегда берётся ниоткуда...

   Светлые люди будущего, они берутся в достаточной степени ниоткуда. Это внезапный процесс. <...> Резервы общества, как и резервы человеческого организма — они непредсказуемы и, в каком-то смысле, — неисчерпаемы. У человека сила жить берётся очень часто совершенно ниоткуда. И не только сила жить, но и творческие способности, и какие-то непредсказуемые возможности, и оптимизм, и прекрасное настроение, которое, кстати, всегда берётся ниоткуда...
8. «

   Свинопасу, в общем, не так далеко до принца, В родословной у каждого принца есть свинопас...

   Свинопасу, в общем, не так далеко до принца, В родословной у каждого принца есть свинопас...
9. «

   Сначала он, естественно, пугает, Пытает на разрыв, кидает в дрожь, Но в глубине души предполагает, Что ты его в ответ перевернешь.

   Сначала он, естественно, пугает, Пытает на разрыв, кидает в дрожь, Но в глубине души предполагает, Что ты его в ответ перевернешь.
10. «

    И все это время они продолжали любить друг друга... Так жили они до последнего мига, Несчастные дети несчастного мира, Который и рад бы счастливее стать – Да все не умеет: то бури, то драки, То придурь влюбленных… и все это время…

    И все это время они продолжали любить друг друга... Так жили они до последнего мига, Несчастные дети несчастного мира, Который и рад бы счастливее стать – Да все не умеет: то бури, то драки, То придурь влюбленных… и все это время…

    — Вторая баллада · книга
11. «

    Любовь пришла, Как будто никуда не уходила, Безжалостна, застенчива, смешна, Безвыходна, угрюма, нелюдима.

    Любовь пришла, Как будто никуда не уходила, Безжалостна, застенчива, смешна, Безвыходна, угрюма, нелюдима.
12. «

    Патриотами обычно называют себя готтентоты, исповедующие классическую готтентотскую мораль: хорошо все, что хорошо для нас; так действуют наши враги, и следовательно, так должны действовать мы; чем меньше ценится человеческая жизнь, чем невыносимее условия существования в возлюбленном Отечестве – тем ближе оно к идеалу. Смешно и странно, что эта суицидальная садомазохистская концепция все еще смеет претендовать на роль государственной идеологии. Однако она смеет. И любая попытка ниспровергнуть ее называется разжиганием национальной розни.

    Патриотами обычно называют себя готтентоты, исповедующие классическую готтентотскую мораль: хорошо все, что хорошо для нас; так действуют наши враги, и следовательно, так должны действовать мы; чем меньше ценится человеческая жизнь, чем невыносимее условия существования в возлюбленном Отечестве – тем ближе оно к идеалу. Смешно и странно, что эта суицидальная садомазохистская концепция все еще смеет претендовать на роль государственной идеологии. Однако она смеет. И любая попытка ниспровергнуть ее называется разжиганием национальной розни.

    — ЖД · книга
13. «

    Маяковский — московский двойник Гумилева, по-своему развивающий две главные его темы — неутомимую экспансию героя — завоевателя и полную его беспомощностью перед женщиной, которую он завоевать не может. Отсюда ревность Лили к Ахматовой — и Ахматовой к Лиле — и странная взаимная приязнь Ахматовой и Маяковского.

    Маяковский — московский двойник Гумилева, по-своему развивающий две главные его темы — неутомимую экспансию героя — завоевателя и полную его беспомощностью перед женщиной, которую он завоевать не может. Отсюда ревность Лили к Ахматовой — и Ахматовой к Лиле — и странная взаимная приязнь Ахматовой и Маяковского.

    — 13-й апостол. Маяковский. Трагедия-буфф в шести действиях · книга
14. «

    Мы знаем, что именно Россия — это та страна, где любой школьник, получив карту звездного неба, завтра вернет ее исправленную, по словам Достоевского.

    Мы знаем, что именно Россия — это та страна, где любой школьник, получив карту звездного неба, завтра вернет ее исправленную, по словам Достоевского.
15. «

    Бывало, хочешь дать пинка дворняге — Но, передумав делать ей бо-бо, В её глазах, в их сумеречной влаге, Читаешь не «спасибо», а «слабо».

    Бывало, хочешь дать пинка дворняге — Но, передумав делать ей бо-бо, В её глазах, в их сумеречной влаге, Читаешь не «спасибо», а «слабо».
16. «

    «Стругацкие и Ефремов примеряли совестливое сознание советского интеллигента с несправедливостями советского строя, давая надежду, что человек может преодолеть безнравственность с помощью глобальных и общих целей. Насколько честны такие фантазии?» Вы говорите об утопии частного выхода, с одной стороны. Это не у Ефремова, а это было где-то у Стругацких (в наибольшей степени, конечно, «За миллиард лет до конца света»). Мне вообще близка эта веллеровская мысль, что Стругацкие писали всё более и более мрачные и не просто антиутопичные, а автоэпитафические вещи. Это автоэпитафии всё — и «За миллиард лет до конца света», и в особенности «Жук в муравейнике». Но Стругацкие были безусловно правы в том, что можно в безнадёжном обществе пытаться хотя бы, как они любили повторять, «всё видеть, всё слышать, всё понимать», оставаться хронистами этого общества, чтобы противостоять ему. У них была идея безнадёжного сопротивления.

    «Стругацкие и Ефремов примеряли совестливое сознание советского интеллигента с несправедливостями советского строя, давая надежду, что человек может преодолеть безнравственность с помощью глобальных и общих целей. Насколько честны такие фантазии?» Вы говорите об утопии частного выхода, с одной стороны. Это не у Ефремова, а это было где-то у Стругацких (в наибольшей степени, конечно, «За миллиард лет до конца света»). Мне вообще близка эта веллеровская мысль, что Стругацкие писали всё более и более мрачные и не просто антиутопичные, а автоэпитафические вещи. Это автоэпитафии всё — и «За миллиард лет до конца света», и в особенности «Жук в муравейнике». Но Стругацкие были безусловно правы в том, что можно в безнадёжном обществе пытаться хотя бы, как они любили повторять, «всё видеть, всё слышать, всё понимать», оставаться хронистами этого общества, чтобы противостоять ему. У них была идея безнадёжного сопротивления.
17. «

    У нас женщина всегда платит за мужчину. Потому что если наоборот, он будет думать, что теперь имеет на неё право.

    У нас женщина всегда платит за мужчину. Потому что если наоборот, он будет думать, что теперь имеет на неё право.

    — Игорь · книга
18. «

    Формироваться он начал на излете Серебряного века, когда его обаяние уже иссякло, а пошлость возросла необычайно, но и сама эта пошлость хранила обаяние, аромат, как ни ужасно это звучит, времени великих ожиданий.

    Формироваться он начал на излете Серебряного века, когда его обаяние уже иссякло, а пошлость возросла необычайно, но и сама эта пошлость хранила обаяние, аромат, как ни ужасно это звучит, времени великих ожиданий.

    — 13-й апостол. Маяковский. Трагедия-буфф в шести действиях · книга
19. «

    Появление гения меняет всю диспозицию: в комнате, в обществе и в эпохе.

    Появление гения меняет всю диспозицию: в комнате, в обществе и в эпохе.
20. «

    Бог молчит, бог не хочет человека, не хочет разговаривать с ним.

    Бог молчит, бог не хочет человека, не хочет разговаривать с ним.