60 цитат Джанета Фитча, которые цепляют

Джанет Фитч — автор, чьи слова цитируют десятилетиями. Мы выбрали 60 цитат: коротко, точно, без воды.

1. «

   Мать однажды написала стихотворение о реках. Они как женщины, говорилось там. Начинаются маленькими девочками, ручейками в ярких цветочках. Потом взрослеют, превращаются в стремительные потоки, прокладывают себе тропы в граните, бросаются со скал, бесстрашные, неудержимые. Потом раздаются, становятся спокойными и деловитыми, по широким плавным поворотам плывут товары и разный мусор. Но в темных глубинах бессознательного растут огромные сомы, достигающие размеров баржи. Раз в сто лет случаются бури, реки берут обратно свои слова, изменяют брачным обетам и затопляют берега. Наконец они выдыхаются, опустошенные родами, и превращаются в обширные болота, примыкающие к морю.

   Мать однажды написала стихотворение о реках. Они как женщины, говорилось там. Начинаются маленькими девочками, ручейками в ярких цветочках. Потом взрослеют, превращаются в стремительные потоки, прокладывают себе тропы в граните, бросаются со скал, бесстрашные, неудержимые. Потом раздаются, становятся спокойными и деловитыми, по широким плавным поворотам плывут товары и разный мусор. Но в темных глубинах бессознательного растут огромные сомы, достигающие размеров баржи. Раз в сто лет случаются бури, реки берут обратно свои слова, изменяют брачным обетам и затопляют берега. Наконец они выдыхаются, опустошенные родами, и превращаются в обширные болота, примыкающие к морю.

   — Астрид Магнуссен · книга
2. «

   Люди, которые отрицают, кто они и через что прошли, рискуют больше всех. Они, точно лунатики на канате, машут руками и хватаются за воздух.

   Люди, которые отрицают, кто они и через что прошли, рискуют больше всех. Они, точно лунатики на канате, машут руками и хватаются за воздух.

   — Белый Олеандр · книга
3. «

   Это всегда бывает, когда человек влюбляется. Ты наблюдаешь стихийное бедствие.

   Это всегда бывает, когда человек влюбляется. Ты наблюдаешь стихийное бедствие.

   — Белый Олеандр · книга
4. «

   – А любовь? Оливия остановилась на полпути к кухне и повернулась: – Что – любовь? <...> – Вы в нее не верите? – Не так, как другие верят в Бога или добрых фей. Больше похоже на статью в «Нэшнл инкуайрер»: огромный заголовок и скучнейшая история.

   – А любовь? Оливия остановилась на полпути к кухне и повернулась: – Что – любовь? <...> – Вы в нее не верите? – Не так, как другие верят в Бога или добрых фей. Больше похоже на статью в «Нэшнл инкуайрер»: огромный заголовок и скучнейшая история.

   — Оливия Джонстоун · книга
5. «

   Я чувствую вкус его страха. У него вкус шампанского. Холодный, искрящийся, без малейшей сладости.

   Я чувствую вкус его страха. У него вкус шампанского. Холодный, искрящийся, без малейшей сладости.

   — Ингрид Магнуссен · книга
6. «

   Почему люди убивают тех, кто их бросает? Потому что их душат боль и гнев, и они не могут вынести этих чувств.

   Почему люди убивают тех, кто их бросает? Потому что их душат боль и гнев, и они не могут вынести этих чувств.

   — Астрид Магнуссен · книга
7. «

   Можно работать с красотой, как художник или поэт работают с цветом или со словом.

   Можно работать с красотой, как художник или поэт работают с цветом или со словом.

   — Астрид Магнуссен · книга
8. «

   Вот она, жизнь, которую мне предстоит жить, — никто не связан друг с другом, люди цепляются за кого-то, как за камень в прибое, но их тут же смывает.

   Вот она, жизнь, которую мне предстоит жить, — никто не связан друг с другом, люди цепляются за кого-то, как за камень в прибое, но их тут же смывает.

   — Астрид Магнуссен · книга
9. «

   ... и глина в руках умелого гончара бывает счастлива.

   ... и глина в руках умелого гончара бывает счастлива.

   — Астрид Магнуссен · книга
10. «

    Мне очень не нравился взгляд, которым она смотрела на его дом. Это холодное спокойствие едва ли говорило о здравом рассудке, — мать напоминала ястреба, терпеливо караулящего добычу на расколотом молнией дереве.

    Мне очень не нравился взгляд, которым она смотрела на его дом. Это холодное спокойствие едва ли говорило о здравом рассудке, — мать напоминала ястреба, терпеливо караулящего добычу на расколотом молнией дереве.

    — Дочь · книга
11. «

    — Луна — вороний глаз. — Луна — детское личико.

    — Луна — вороний глаз. — Луна — детское личико.

    — Мать · книга
12. «

    Светлая кожа и глаза достались нам от древних скандинавов. Волосатых дикарей, которые разрубали в куски своих богов и подвешивали мясо на деревьях. Мы те, кто разграбил Рим. Те, кто боится только старческой немощи и смерти в собственной постели.

    Светлая кожа и глаза достались нам от древних скандинавов. Волосатых дикарей, которые разрубали в куски своих богов и подвешивали мясо на деревьях. Мы те, кто разграбил Рим. Те, кто боится только старческой немощи и смерти в собственной постели.

    — Ингрид Магнуссен · книга
13. «

    Вечером, в долгих и нежных летних сумерках, люди выходили из квартир, гуляли с собаками, пили коктейли у бассейна, свесив ноги в воду. Появилась луна, припадая к земле в невозможной синеве горизонта. <...> Мне хотелось навсегда заморозить этот момент — перезвон, тихий плеск воды, звяканье собачьих цепочек, смех, доносящийся от бассейна, шорох чернильной ручки матери, запах эвкалипта, тишину и покой. Хорошо бы закрыть это все в медальон и повесить на шею. Хорошо бы в эту совершенную минуту на нас напал тысячелетний сон, как на замок Спящей Красавицы.

    Вечером, в долгих и нежных летних сумерках, люди выходили из квартир, гуляли с собаками, пили коктейли у бассейна, свесив ноги в воду. Появилась луна, припадая к земле в невозможной синеве горизонта. <...> Мне хотелось навсегда заморозить этот момент — перезвон, тихий плеск воды, звяканье собачьих цепочек, смех, доносящийся от бассейна, шорох чернильной ручки матери, запах эвкалипта, тишину и покой. Хорошо бы закрыть это все в медальон и повесить на шею. Хорошо бы в эту совершенную минуту на нас напал тысячелетний сон, как на замок Спящей Красавицы.

    — Астрид Магнуссен · книга
14. «

    Человеческие страдания неисчерпаемы. Мы ничего не можем сделать, только стоять и смотреть на них. Выживание тут ни при чем, это вопрос глубины — сколько ты способен вынести, на сколько тебя хватит.

    Человеческие страдания неисчерпаемы. Мы ничего не можем сделать, только стоять и смотреть на них. Выживание тут ни при чем, это вопрос глубины — сколько ты способен вынести, на сколько тебя хватит.

    — Белый Олеандр · книга
15. «

    Жила бы, как планета, покачиваясь в звездной синеве, плавая в море, танцуя в лунном свете фламенко под испанскую гитару.

    Жила бы, как планета, покачиваясь в звездной синеве, плавая в море, танцуя в лунном свете фламенко под испанскую гитару.

    — Астрид Магнуссен · книга
16. «

    И я поняла, гуляя по нашей улице, что каждый дом – своя собственная, непохожая на других реальность. В одном единственном квартале могут существовать рядом пятьдесят замкнутых миров. И никто не знает, что происходит в соседнем.

    И я поняла, гуляя по нашей улице, что каждый дом – своя собственная, непохожая на других реальность. В одном единственном квартале могут существовать рядом пятьдесят замкнутых миров. И никто не знает, что происходит в соседнем.

    — Белый Олеандр · книга
17. «

    Не надо уделять столько внимания своей тоске, хотела я сказать. Тоска не гостья. Не надо ставить её любимую музыку, искать для неё стул поудобнее. Тоска — это враг.

    Не надо уделять столько внимания своей тоске, хотела я сказать. Тоска не гостья. Не надо ставить её любимую музыку, искать для неё стул поудобнее. Тоска — это враг.

    — Белый Олеандр · книга
18. «

    Их любовное бормотание было моей колыбельной, моим сундуком с приданым. Я складывала туда красивое белье, летний лагерь, новые сандалии, Рождество. Самозабвенно перебирала праздничные ужины, собственную комнату, велосипед, проверку уроков по вечерам. Еще один год, похожий на предыдущий, и следующий за ним, такой же безмятежный, один за другим — как мостик, и тысяча разных разностей, тонких и неуловимых, так знакомых девочкам, растущим без отца.

    Их любовное бормотание было моей колыбельной, моим сундуком с приданым. Я складывала туда красивое белье, летний лагерь, новые сандалии, Рождество. Самозабвенно перебирала праздничные ужины, собственную комнату, велосипед, проверку уроков по вечерам. Еще один год, похожий на предыдущий, и следующий за ним, такой же безмятежный, один за другим — как мостик, и тысяча разных разностей, тонких и неуловимых, так знакомых девочкам, растущим без отца.

    — Астрид Магнуссен · книга
19. «

    — Как насчет любви? Вы в нее не верите? — Нет, не верю — так, как люди верят в Бога или в Зубную Фею. Она больше похожа на «Нэшнл Энквайерер» — крупный заманчивый заголовок, а под ним очень скучная история.

    — Как насчет любви? Вы в нее не верите? — Нет, не верю — так, как люди верят в Бога или в Зубную Фею. Она больше похожа на «Нэшнл Энквайерер» — крупный заманчивый заголовок, а под ним очень скучная история.

    — Астрид Магнуссен · книга
20. «

    Извиняться пристало только лакеям, учила она меня. Никогда не извиняйся, никогда ничего не объясняй.

    Извиняться пристало только лакеям, учила она меня. Никогда не извиняйся, никогда ничего не объясняй.

    — Астрид Магнуссен · книга