445 фраз Джона Фаулза, которые запоминаются

Ниже 445 цитат Джона Фаулза — из книг, писем и интервью. Каждую можно скопировать или сохранить картинкой.

1. «

   Знаешь, что такое шлюха? Скопище всех грязных мужских помыслов и мечтаний.

   Знаешь, что такое шлюха? Скопище всех грязных мужских помыслов и мечтаний.

   — Куколка · книга
2. «

   А ему вдруг подумалось: до чего же наше существование зависит от случайностей; ведь нужно было так немного — одно её слово, телефонный звонок, и они встретились бы.

   А ему вдруг подумалось: до чего же наше существование зависит от случайностей; ведь нужно было так немного — одно её слово, телефонный звонок, и они встретились бы.

   — Башня из чёрного дерева · книга
3. «

   Всеми её поступками руководил единственный резон: «Хочу».

   Всеми её поступками руководил единственный резон: «Хочу».

   — Волхв · книга
4. «

   Не женщина, а бумеранг. Бросаешь её, а в следующую субботу она тут как тут и хлеба не просит.

   Не женщина, а бумеранг. Бросаешь её, а в следующую субботу она тут как тут и хлеба не просит.

   — Алисон Келли · книга
5. «

   Я не смогла бы его излечить. Потому что его болезнь — я.

   Я не смогла бы его излечить. Потому что его болезнь — я.

   — Миранда Грей · книга
6. «

   Жизнь — страшный, тёмный лабиринт; и встречи тоже тайна.

   Жизнь — страшный, тёмный лабиринт; и встречи тоже тайна.

   — Любовница французского лейтенанта · книга
7. «

   Ему хочется покупать мне всякие вещи. Могу требовать что угодно. Кроме свободы.

   Ему хочется покупать мне всякие вещи. Могу требовать что угодно. Кроме свободы.

   — Миранда Грей · книга
8. «

   ...сначала нужно спасти людей от нищеты материальной, лишь тогда можно будет спасти их от нищеты духовной.

   ...сначала нужно спасти людей от нищеты материальной, лишь тогда можно будет спасти их от нищеты духовной.

   — Коллекционер · книга
9. «

   ... Он так презрительно говорил о рабочих, о том, как они живут. Они не люди, а животные, говорил он, потому что вынуждены влачить животное существование. А Дэвид Эванс, побелев и почти утратив дар речи, рычал, не смейте говорить мне, что мой отец — животное и я должен пинками согнать его со своего пути. А Ч. В. ответил, я ни разу в жизни не ударил животное, а вот человека ударить всегда найдется повод. Но люди, вынужденные жить как животные, заслуживают глубочайшего сочувствия.

   ... Он так презрительно говорил о рабочих, о том, как они живут. Они не люди, а животные, говорил он, потому что вынуждены влачить животное существование. А Дэвид Эванс, побелев и почти утратив дар речи, рычал, не смейте говорить мне, что мой отец — животное и я должен пинками согнать его со своего пути. А Ч. В. ответил, я ни разу в жизни не ударил животное, а вот человека ударить всегда найдется повод. Но люди, вынужденные жить как животные, заслуживают глубочайшего сочувствия.

   — Миранда Грей · книга
10. «

    Греция – как зеркало. Она сперва мучит вас. А потом вы привыкаете.

    Греция – как зеркало. Она сперва мучит вас. А потом вы привыкаете.

    — Волхв · книга
11. «

    Бог должен быть, но Он не может знать о нас ничего.

    Бог должен быть, но Он не может знать о нас ничего.

    — Миранда · книга
12. «

    На днях забавно получилось. Слушали пластинки, джаз. Говорю Калибану, какая музыка. Сечёте? А он отвечает: — Иногда, в саду. У меня и секатор хороший есть.

    На днях забавно получилось. Слушали пластинки, джаз. Говорю Калибану, какая музыка. Сечёте? А он отвечает: — Иногда, в саду. У меня и секатор хороший есть.

    — Миранда · книга
13. «

    С минуту в комнате стоит напряжённая тишина; затем от двери раздаётся звук, не поддающийся передаче с помощью алфавита — греческого или английского, не важно: что-то вроде «урргхх» или «арргхх», одновременно очень глубокого и более высокого тона; может показаться, что кому-то медленно режут горло или у кого-то выжигают душу; что чьё-то терпение выходит за пределы всяческого терпения, боль — за пределы нестерпимой боли. Звук раздаётся близко, но в то же время будто бы исходит из самых дальних глубин Вселенной, исторгнут из запредельной и в то же самое время глубочайшей внутренней сути одушевлённого существа, из самой сути его страдания.

    С минуту в комнате стоит напряжённая тишина; затем от двери раздаётся звук, не поддающийся передаче с помощью алфавита — греческого или английского, не важно: что-то вроде «урргхх» или «арргхх», одновременно очень глубокого и более высокого тона; может показаться, что кому-то медленно режут горло или у кого-то выжигают душу; что чьё-то терпение выходит за пределы всяческого терпения, боль — за пределы нестерпимой боли. Звук раздаётся близко, но в то же время будто бы исходит из самых дальних глубин Вселенной, исторгнут из запредельной и в то же самое время глубочайшей внутренней сути одушевлённого существа, из самой сути его страдания.

    — Мантисса · книга
14. «

    Варенья, лакомых перемен, не получишь, пока не объешься хлебом, черствыми корками ожидания.

    Варенья, лакомых перемен, не получишь, пока не объешься хлебом, черствыми корками ожидания.

    — Волхв · книга
15. «

    Мне кажется, я знаю, почему этот французский моряк сбежал. Он понял, что в её глазах можно утонуть.

    Мне кажется, я знаю, почему этот французский моряк сбежал. Он понял, что в её глазах можно утонуть.

    — доктор Гроган · книга
16. «

    Алисон всегда оставалась женщиной; в отличие от многих английских девушек, она ни разу не изменила своему полу. Она не была красивой, а часто – даже и симпатичной. Но, соединяясь, ее достоинства (изящная мальчишеская фигурка, безупречный выбор одежды, грациозная походка) как бы возводились в степень. Вот она идет по тротуару, останавливается переходит улицу, направляясь к моей машине; впечатление потрясающее. Но когда она рядом, на соседнем сиденье, можно разглядеть в ее чертах некую незаконченность, словно у балованного ребенка. А совсем вплотную она просто обескураживала: порой казалась настоящей уродкой, но всего одно движение, гримаска, поворот головы, – и уродства как не бывало.

    Алисон всегда оставалась женщиной; в отличие от многих английских девушек, она ни разу не изменила своему полу. Она не была красивой, а часто – даже и симпатичной. Но, соединяясь, ее достоинства (изящная мальчишеская фигурка, безупречный выбор одежды, грациозная походка) как бы возводились в степень. Вот она идет по тротуару, останавливается переходит улицу, направляясь к моей машине; впечатление потрясающее. Но когда она рядом, на соседнем сиденье, можно разглядеть в ее чертах некую незаконченность, словно у балованного ребенка. А совсем вплотную она просто обескураживала: порой казалась настоящей уродкой, но всего одно движение, гримаска, поворот головы, – и уродства как не бывало.

    — Николас Эрфе · книга
17. «

    Он настолько ординарен, что это делает его неординарным.

    Он настолько ординарен, что это делает его неординарным.

    — Миранда Грей · книга
18. «

    Недозрелый месяц завис над планетой Земля, мертвый — над умирающей.

    Недозрелый месяц завис над планетой Земля, мертвый — над умирающей.

    — Волхв · книга
19. «

    Нас будто заперли в пыточной камере. Всё ещё любящих, но прикованных к противоположным стенам, чтоб вечно смотрели и никогда не могли коснуться друг друга.

    Нас будто заперли в пыточной камере. Всё ещё любящих, но прикованных к противоположным стенам, чтоб вечно смотрели и никогда не могли коснуться друг друга.

    — Морис Кончис · книга
20. «

    Кажется, первое, что я понял — что каждый существует сам по себе. Разобщает не война. Она наоборот, как известно, сплачивает. Но поле боя — совсем иное дело. Ибо здесь перед тобой появляется истинный враг — смерть. Полчища солдат больше не согревали. В них воплотился Танатос, моя погибель. Не только в далеких немцах, но и в моих товарищах, и в Монтегю. Это безумие, Николас. Тысячи англичан, шотландцев, индийцев, французов, немцев мартовским утром стоят в глубоких канавах — для чего? Вот каков ад, если он существует. Не огонь, не вилы. Но край, где нет места рассудку, как не было ему места тогда под Нефшапелью.

    Кажется, первое, что я понял — что каждый существует сам по себе. Разобщает не война. Она наоборот, как известно, сплачивает. Но поле боя — совсем иное дело. Ибо здесь перед тобой появляется истинный враг — смерть. Полчища солдат больше не согревали. В них воплотился Танатос, моя погибель. Не только в далеких немцах, но и в моих товарищах, и в Монтегю. Это безумие, Николас. Тысячи англичан, шотландцев, индийцев, французов, немцев мартовским утром стоят в глубоких канавах — для чего? Вот каков ад, если он существует. Не огонь, не вилы. Но край, где нет места рассудку, как не было ему места тогда под Нефшапелью.

    — Волхв · книга