276 цитат Джона Стейнбека, которые цепляют

Джон Стейнбек — автор, чьи слова цитируют десятилетиями. Мы выбрали 276 цитат: коротко, точно, без воды.

1. «

   Человеческий ум так же зыбок, как мираж над заливом.

   Человеческий ум так же зыбок, как мираж над заливом.

   — О мышах и людях. Жемчужина · книга
2. «

   Дурацкая западня. Привыкаешь к чему-то, а потом начинаешь думать, что тебе нравится.

   Дурацкая западня. Привыкаешь к чему-то, а потом начинаешь думать, что тебе нравится.

   — Заблудившийся автобус · книга
3. «

   Пожалуй, живя один, он был не более одинок, чем многие, у кого есть семья.

   Пожалуй, живя один, он был не более одинок, чем многие, у кого есть семья.

   — Итен Аллен Хоули · книга
4. «

   Мы народ, Том, мы живые. Нас не уничтожишь. Мы народ — мы живем и живем.

   Мы народ, Том, мы живые. Нас не уничтожишь. Мы народ — мы живем и живем.

   — Гроздья гнева · книга
5. «

   То, что лежало на запад, вселяло в меня страх, зато я горячо любил всё, что простиралось на восток. Объяснить такую странную предвзятость могу, пожалуй, лишь тем, что утро спускалось в долину с пиков Габилан, а ночь наползала с уступов Санта-Лусии. Я видел, где день рождается и где умирает — может быть, отсюда и разное отношение к двум горным хребтам.

   То, что лежало на запад, вселяло в меня страх, зато я горячо любил всё, что простиралось на восток. Объяснить такую странную предвзятость могу, пожалуй, лишь тем, что утро спускалось в долину с пиков Габилан, а ночь наползала с уступов Санта-Лусии. Я видел, где день рождается и где умирает — может быть, отсюда и разное отношение к двум горным хребтам.

   — К востоку от Эдема · книга
6. «

   Чем старше становится человек, тем больше он противится переменам, особенно переменам к лучшему.

   Чем старше становится человек, тем больше он противится переменам, особенно переменам к лучшему.
7. «

   И мало-помалу я понял, что все зло в нужде.

   И мало-помалу я понял, что все зло в нужде.

   — Гроздья гнева · книга
8. «

   Это неправда, что есть содружество огней, единый мировой костёр. Всяк из нас несёт свой огонёк, свой собственный одинокий огонёк.

   Это неправда, что есть содружество огней, единый мировой костёр. Всяк из нас несёт свой огонёк, свой собственный одинокий огонёк.

   — Итен Хоули · книга
9. «

   Я думаю, значимость человека в этом мире измеряется числом и природой посетивших его озарений. И хотя в миг озарения человек одинок, именно озарения единят нас с миром. Озарение есть начало всякого творчества, оно наделяет человека индивидуальностью.

   Я думаю, значимость человека в этом мире измеряется числом и природой посетивших его озарений. И хотя в миг озарения человек одинок, именно озарения единят нас с миром. Озарение есть начало всякого творчества, оно наделяет человека индивидуальностью.

   — К востоку от Эдема · книга
10. «

    Видишь ли, сынок, почти все люди испытывают страх, Сайрус говорил очень искренне, — а что вызывает этот страх — призрачные тени, неразрешимые загадки, бесчисленные и неведомые опасности, трепет перед незримой смертью? — они и сами не знают. Но если тебе достанет храбрости заглянуть в глаза не призраку, а настоящей смерти, зримой и объяснимой, будь то смерть от пули или клинка, от стрелы или копья, ты навсегда забудешь страх, по крайней мере тот, что жил в тебе прежде. И вот тогда ты поистине станешь отличен от других, ты будешь спокоен, когда другие будут кричать от ужаса. Это и есть величайшая награда за всё. Величайшая и, возможно, единственная. Возможно, это та наивысшая предельная чистота, которую не пятнает никакая грязь.

    Видишь ли, сынок, почти все люди испытывают страх, Сайрус говорил очень искренне, — а что вызывает этот страх — призрачные тени, неразрешимые загадки, бесчисленные и неведомые опасности, трепет перед незримой смертью? — они и сами не знают. Но если тебе достанет храбрости заглянуть в глаза не призраку, а настоящей смерти, зримой и объяснимой, будь то смерть от пули или клинка, от стрелы или копья, ты навсегда забудешь страх, по крайней мере тот, что жил в тебе прежде. И вот тогда ты поистине станешь отличен от других, ты будешь спокоен, когда другие будут кричать от ужаса. Это и есть величайшая награда за всё. Величайшая и, возможно, единственная. Возможно, это та наивысшая предельная чистота, которую не пятнает никакая грязь.

    — Сайрус Траск · книга
11. «

    Вы двоих младенцев бросили, — сказал он. — Сыновей своих. Но не бойтесь. Я вас возвращать домой не стану. Я бы даже приложил немалые усилия, чтоб не дать вам возвратиться. Знаю вашу породу. Я могу выгнать вас за черту округа, а соседний шериф погонит вас дальше — и так, пока не плюхнетесь в Атлантический океан. Но не стану этого делать. Блядь есть блядь. Живите себе.

    Вы двоих младенцев бросили, — сказал он. — Сыновей своих. Но не бойтесь. Я вас возвращать домой не стану. Я бы даже приложил немалые усилия, чтоб не дать вам возвратиться. Знаю вашу породу. Я могу выгнать вас за черту округа, а соседний шериф погонит вас дальше — и так, пока не плюхнетесь в Атлантический океан. Но не стану этого делать. Блядь есть блядь. Живите себе.

    — Шериф · книга
12. «

    А если находилось хоть немного денег, человек всегда мог выпить. Острые углы стирались, по всему телу разливалось тепло. Исчезало и чувство одиночества, потому что теперь было легко населить свое воображение друзьями, легко отыскать врагов и разделаться с ними. Он сидел у канавы, и ему чудилось, что земля стала мягкая. Неудачи не так терзали, будущее ничем не грозило. И голод не рыскал вокруг, и весь мир был легкий, ласковый, и человеку ничего не стоило одолеть начатый путь.

    А если находилось хоть немного денег, человек всегда мог выпить. Острые углы стирались, по всему телу разливалось тепло. Исчезало и чувство одиночества, потому что теперь было легко населить свое воображение друзьями, легко отыскать врагов и разделаться с ними. Он сидел у канавы, и ему чудилось, что земля стала мягкая. Неудачи не так терзали, будущее ничем не грозило. И голод не рыскал вокруг, и весь мир был легкий, ласковый, и человеку ничего не стоило одолеть начатый путь.

    — Гроздья гнева · книга
13. «

    — Убить способен любой, — заметил шериф. — Человек, что пистолет, надо только знать, где нажать.

    — Убить способен любой, — заметил шериф. — Человек, что пистолет, надо только знать, где нажать.

    — К востоку от Эдема · книга
14. «

    Лошадей кормят, даже если они стоят без работы, хозяину и в голову не придет морить их голодом. А вот когда на него работают люди, плевал он на них. Выходит, лошадь дороже людей? Не понимаю я этого.

    Лошадей кормят, даже если они стоят без работы, хозяину и в голову не придет морить их голодом. А вот когда на него работают люди, плевал он на них. Выходит, лошадь дороже людей? Не понимаю я этого.

    — Гроздья гнева · книга
15. «

    — Другое дело — мы. — Потому что... — Потому что у меня есть ты... — А у меня — ты. Мы с тобой всегда вместе, мы друг об друге заботимся.

    — Другое дело — мы. — Потому что... — Потому что у меня есть ты... — А у меня — ты. Мы с тобой всегда вместе, мы друг об друге заботимся.

    — Джордж Милтон · книга
16. «

    Судят только за неудачу. Преступление, в сущности, лишь тогда становится преступлением, когда преступник попался.

    Судят только за неудачу. Преступление, в сущности, лишь тогда становится преступлением, когда преступник попался.

    — Зима тревоги нашей · книга
17. «

    Греха никакого на свете нет, и добродетели тоже нет. А есть только то, что люди делают. Тут одно от другого не оторвёшь. Некоторые их дела хорошие, некоторые плохие, вот и всё, а об остальном никто судить не смеет.

    Греха никакого на свете нет, и добродетели тоже нет. А есть только то, что люди делают. Тут одно от другого не оторвёшь. Некоторые их дела хорошие, некоторые плохие, вот и всё, а об остальном никто судить не смеет.

    — Гроздья гнева · книга
18. «

    Они впервые столкнулись с неумолимой женской логикой, всепобеждающей даже тогда, когда она неверна — и, может быть, тут-то она и разит наповал.

    Они впервые столкнулись с неумолимой женской логикой, всепобеждающей даже тогда, когда она неверна — и, может быть, тут-то она и разит наповал.

    — К востоку от Эдема · книга
19. «

    Каждую ночь мир строился заново, и в нем было все — и дружба и вражда; в нем были хвастуны и трусы, были тихие люди, скромные люди, добрые люди. Каждой ночью в нем завязывались отношения между людьми, без чего не может существовать ни один мир, и каждым утром он снимался с места, словно бродячий цирк.

    Каждую ночь мир строился заново, и в нем было все — и дружба и вражда; в нем были хвастуны и трусы, были тихие люди, скромные люди, добрые люди. Каждой ночью в нем завязывались отношения между людьми, без чего не может существовать ни один мир, и каждым утром он снимался с места, словно бродячий цирк.

    — Гроздья гнева · книга
20. «

    Следующие пять лет Адам занимался привычной армейской рутиной, которую изобрели, чтобы солдаты не сошли с ума. Он начищал до блеска металл и кожу, гарцевал на парадах и учениях, ездил в конном эскорте, присутствовал на церемонии поднятия флага под звуки горна, одним словом, участвовал в представлении, придуманном для людей, которым больше нечем заняться.

    Следующие пять лет Адам занимался привычной армейской рутиной, которую изобрели, чтобы солдаты не сошли с ума. Он начищал до блеска металл и кожу, гарцевал на парадах и учениях, ездил в конном эскорте, присутствовал на церемонии поднятия флага под звуки горна, одним словом, участвовал в представлении, придуманном для людей, которым больше нечем заняться.

    — К востоку от Эдема · книга