Что говорил Джонатан Свифт: 132 цитаты

Джонатан Свифт — автор, чьи слова цитируют десятилетиями. Мы выбрали 132 цитаты: коротко, точно, без воды.

1. «

   Король был поражен, слушая мои рассказы о столь обременительных и затяжных войнах, и вывел заключение, что мы — или народ сварливый, или же окружены дурными соседями и что наши генералы, наверное, богаче королей.

   Король был поражен, слушая мои рассказы о столь обременительных и затяжных войнах, и вывел заключение, что мы — или народ сварливый, или же окружены дурными соседями и что наши генералы, наверное, богаче королей.

   — Путешествия Лемюэля Гулливера · книга
2. «

   Честолюбие монархов так безмерно, что император задумал обратить всю империю Блефуску в собственную провинцию и управлять ею через своего наместника, истребив укрывающихся там Тупоконечников и принудив всех блефускуанцев разбивать яйца с острого конца.

   Честолюбие монархов так безмерно, что император задумал обратить всю империю Блефуску в собственную провинцию и управлять ею через своего наместника, истребив укрывающихся там Тупоконечников и принудив всех блефускуанцев разбивать яйца с острого конца.

   — Путешествия Лемюэля Гулливера · книга
3. «

   Гуигнгнмы не понимают, каким образом разумное существо можно принудить к чему-нибудь; можно только советовать ему, увещевать его; и кто не повинуется разуму, тот не в праве притязать на звание разумного существа.

   Гуигнгнмы не понимают, каким образом разумное существо можно принудить к чему-нибудь; можно только советовать ему, увещевать его; и кто не повинуется разуму, тот не в праве притязать на звание разумного существа.

   — Лемюэль Гулливер · книга
4. «

   Когда одни из них сознались, что своим величием и богатством они обязаны содомии и кровосмешению, другие — торговле своими женами и дочерьми; третьи — измене своему отечеству или государю, четвертые — отраве, а большая часть — нарушению правосудия с целью погубить невинного, — то эти открытия побудили меня несколько умерить чувство глубокого почтения, которым я от природы проникнут к высокопоставленным особам.

   Когда одни из них сознались, что своим величием и богатством они обязаны содомии и кровосмешению, другие — торговле своими женами и дочерьми; третьи — измене своему отечеству или государю, четвертые — отраве, а большая часть — нарушению правосудия с целью погубить невинного, — то эти открытия побудили меня несколько умерить чувство глубокого почтения, которым я от природы проникнут к высокопоставленным особам.

   — Лемюэль Гулливер · книга
5. «

   Давно уже замечено, что истинный критик как древности, так и нового времени, подобно проститутке и олдермену, никогда не меняет своего звания и своей природы.

   Давно уже замечено, что истинный критик как древности, так и нового времени, подобно проститутке и олдермену, никогда не меняет своего звания и своей природы.

   — Сказка бочки · книга
6. «

   Честь, справедливость, правдивость, воздержание, солидарность, мужество, целомудрие, дружба, доброжелательство, верность; имена этих добродетелей удержались еще в большинстве европейских языков, и их можно встретить как у современных, так и древних писателей. Я могу это утверждать на основании скромных моих чтений.

   Честь, справедливость, правдивость, воздержание, солидарность, мужество, целомудрие, дружба, доброжелательство, верность; имена этих добродетелей удержались еще в большинстве европейских языков, и их можно встретить как у современных, так и древних писателей. Я могу это утверждать на основании скромных моих чтений.

   — Лемюэль Гулливер · книга
7. «

   Истинный критик должен странствовать по обширному книжному царству; преследовать и гнать встречающиеся там чудовищные глупости, извлекать на свет скрытые ошибки. Истинный критик есть искатель и собиратель писательских промахов.

   Истинный критик должен странствовать по обширному книжному царству; преследовать и гнать встречающиеся там чудовищные глупости, извлекать на свет скрытые ошибки. Истинный критик есть искатель и собиратель писательских промахов.

   — Сказка бочки · книга
8. «

   Теперь мне нечего страшиться дурного обращения под покровительством столь великой и милостивой государыни, украшения природы, любви вселенной, услады своих подданных, феникса творения.

   Теперь мне нечего страшиться дурного обращения под покровительством столь великой и милостивой государыни, украшения природы, любви вселенной, услады своих подданных, феникса творения.

   — Лемюэль Гулливер · книга
9. «

   Бедные нации алчны, богатые — надменны, а надменность и алчность всегда не в ладах.

   Бедные нации алчны, богатые — надменны, а надменность и алчность всегда не в ладах.

   — Лемюэль Гулливер · книга
10. «

    Если какой-нибудь город поднимает мятеж или восстание, если в нем вспыхивает междоусобица или он отказывается платить обычные подати, то король лишает их благодетельного действия солнца и дождя, так что в непокорной стране начинается голод и болезни. Эта карательная мера усиливается метанием сверху больлших камней, от которых население может укрыться только в подвалах и погребах. Если мятеж продолжает упорствовать, остров опускается на головы непокорных и сокрушает их вместе с их домами.

    Если какой-нибудь город поднимает мятеж или восстание, если в нем вспыхивает междоусобица или он отказывается платить обычные подати, то король лишает их благодетельного действия солнца и дождя, так что в непокорной стране начинается голод и болезни. Эта карательная мера усиливается метанием сверху больлших камней, от которых население может укрыться только в подвалах и погребах. Если мятеж продолжает упорствовать, остров опускается на головы непокорных и сокрушает их вместе с их домами.

    — Лемюэль Гулливер · книга
11. «

    Когда в моих продолжительных беседах с хозяином мне приходилось упоминать о лжи и обмане, то он лишь с большим трудом понимал, что я хочу сказать. Он рассуждал так: способность речи дана нам для того, чтобы понимать друг друга и получать сведения о различных предметах; но если кто-нибудь станет утверждать то, чего нет, то назначение нашей речи совершенно извращается, потому что в этом случае тот, к кому обращена речь, не может понимать своего собеседника; и он не только не получает никакого осведомления, но оказывается в состоянии худшем, чем неведение, потому что его уверяют, что белое — черно, а длинное — коротко.

    Когда в моих продолжительных беседах с хозяином мне приходилось упоминать о лжи и обмане, то он лишь с большим трудом понимал, что я хочу сказать. Он рассуждал так: способность речи дана нам для того, чтобы понимать друг друга и получать сведения о различных предметах; но если кто-нибудь станет утверждать то, чего нет, то назначение нашей речи совершенно извращается, потому что в этом случае тот, к кому обращена речь, не может понимать своего собеседника; и он не только не получает никакого осведомления, но оказывается в состоянии худшем, чем неведение, потому что его уверяют, что белое — черно, а длинное — коротко.

    — Лемюэль Гулливер · книга
12. «

    Не было еще ни одного мудрого человека, который хотел бы помолодеть.

    Не было еще ни одного мудрого человека, который хотел бы помолодеть.
13. «

    В мире нет ничего более постоянного, чем непостоянство.

    В мире нет ничего более постоянного, чем непостоянство.
14. «

    Мы часто познаем на опыте, с каким упрямством и легкомыслием молодежь не хочет слушаться трезвых советов старших.

    Мы часто познаем на опыте, с каким упрямством и легкомыслием молодежь не хочет слушаться трезвых советов старших.

    — Лемюэль Гулливер · книга
15. «

    Мне пришла мысль вызвать Гомера и Аристотеля во главе всех их комментаторов; но последних оказалось так много, что несколько сот их принуждены были подождать на дворе и в других комнатах дворца.

    Мне пришла мысль вызвать Гомера и Аристотеля во главе всех их комментаторов; но последних оказалось так много, что несколько сот их принуждены были подождать на дворе и в других комнатах дворца.

    — Лемюэль Гулливер · книга
16. «

    Какой-нибудь ничтожный и презренный плут, не имея за собой ни благородного происхождения, ни личных заслуг, ни ума, ни здравого смысла, осмеливается иногда напускать на себя важный вид и ставить себя на одну ногу с величайшими людьми государства.

    Какой-нибудь ничтожный и презренный плут, не имея за собой ни благородного происхождения, ни личных заслуг, ни ума, ни здравого смысла, осмеливается иногда напускать на себя важный вид и ставить себя на одну ногу с величайшими людьми государства.

    — Путешествия Лемюэля Гулливера · книга
17. «

    О, боже! Интересно, какой дурак впервые придумал поцелуй.

    О, боже! Интересно, какой дурак впервые придумал поцелуй.
18. «

    Что делают в раю, мы не знаем; зато мы точно знаем, чего там не делают: там не женятся и не выходят замуж.

    Что делают в раю, мы не знаем; зато мы точно знаем, чего там не делают: там не женятся и не выходят замуж.
19. «

    Еху хитры, злобны, вероломны и мстительны; они сильны и дерзки, но вместе с тем трусливы, что делает их наглыми, низкими и жестокими.

    Еху хитры, злобны, вероломны и мстительны; они сильны и дерзки, но вместе с тем трусливы, что делает их наглыми, низкими и жестокими.

    — Хозяин · книга
20. «

    В спорах, как на войне, слабая сторона разжигает костры и устраивает сильный шум, чтобы противник решил, будто она сильней, чем есть на самом деле.

    В спорах, как на войне, слабая сторона разжигает костры и устраивает сильный шум, чтобы противник решил, будто она сильней, чем есть на самом деле.