142 мудрых мыслей Эдгара Аллана По

Ниже 142 цитаты Эдгара Аллана По — из книг, писем и интервью. Каждую можно скопировать или сохранить картинкой.

1. «

   Ушам своим не верьте вовсе, а глазам — только наполовину.

   Ушам своим не верьте вовсе, а глазам — только наполовину.

   — Убийство на улице Морг · книга
2. «

   При сохранении особой формы, душа остается неприкосновенной.

   При сохранении особой формы, душа остается неприкосновенной.

   — Раймунд Лулий · книга
3. «

   С детства я не был таким, как другие. Не видел так, как видели все.

   С детства я не был таким, как другие. Не видел так, как видели все.
4. «

   Ни ангелам, ни смерти не предает себя всецело человек, кроме как через бессилие слабой воли своей!

   Ни ангелам, ни смерти не предает себя всецело человек, кроме как через бессилие слабой воли своей!

   — Лигейя · книга
5. «

   Толстеют ли люди от шуток, или сама толщина располагает к шутке – этого я никогда не мог узнать доподлинно, но, во всяком случае, худощавый шутник – rara avis in terris.

   Толстеют ли люди от шуток, или сама толщина располагает к шутке – этого я никогда не мог узнать доподлинно, но, во всяком случае, худощавый шутник – rara avis in terris.

   — Лягушонок · книга
6. «

   Для мудрости нет ничего ненавистнее хитрости.

   Для мудрости нет ничего ненавистнее хитрости.

   — Сенека · книга
7. «

   Не раз хвалился он с довольным смешком, что люди в большинстве для него — открытая книга.

   Не раз хвалился он с довольным смешком, что люди в большинстве для него — открытая книга.

   — Убийство на улице Морг · книга
8. «

   История накопления человеческих знаний непрерывно доказывает одно: наибольшим числом самых ценных открытий мы обязаны сопутствующим, случайным или непредвиденным обстоятельствам.

   История накопления человеческих знаний непрерывно доказывает одно: наибольшим числом самых ценных открытий мы обязаны сопутствующим, случайным или непредвиденным обстоятельствам.

   — Дюпен · книга
9. «

   «La musique, — пишет Мармонтель в тех «Contes Moraux**», которым во всех наших переводах упорно дают заглавие «Нравственные повести», как бы в насмешку над их истинным содержанием, — la musique est le seui des talents qui joiissent de lui — meme; tous les autres veulent des temoins*». Здесь он смешивает наслаждение, получаемое от нежных звуков, со способностью их творить. Талант музыкальный, не более всякого другого, в силах доставлять наслаждение в отсутствие второго лица, способного оценить упражнения в нем. И то, что он создает эффекты, коими вполне можно наслаждаться в одиночестве, лишь роднит его с другими талантами. Идея, которую писатель не то не сумел ясно выразить, не то принес в жертву присущей его нации любви к острой фразе, — несомненно, вполне разумная идея о том, что музыку самого высокого рода наилучшим образом можно оценить, когда мы совсем одни. С положением, выраженным таким образом, немедленно согласится всякий, кто любит музыку и ради ее самой, и ради ее духовного воздействия. Но есть одно наслаждение, еще доступное падшему роду человеческому, — и, быть может, единственное, — которое даже в большей мере, нежели музыка, возрастает, будучи сопутствуемо чувством одиночества. Разумею счастье, испытываемое от созерцания природы.

   «La musique, — пишет Мармонтель в тех «Contes Moraux**», которым во всех наших переводах упорно дают заглавие «Нравственные повести», как бы в насмешку над их истинным содержанием, — la musique est le seui des talents qui joiissent de lui — meme; tous les autres veulent des temoins*». Здесь он смешивает наслаждение, получаемое от нежных звуков, со способностью их творить. Талант музыкальный, не более всякого другого, в силах доставлять наслаждение в отсутствие второго лица, способного оценить упражнения в нем. И то, что он создает эффекты, коими вполне можно наслаждаться в одиночестве, лишь роднит его с другими талантами. Идея, которую писатель не то не сумел ясно выразить, не то принес в жертву присущей его нации любви к острой фразе, — несомненно, вполне разумная идея о том, что музыку самого высокого рода наилучшим образом можно оценить, когда мы совсем одни. С положением, выраженным таким образом, немедленно согласится всякий, кто любит музыку и ради ее самой, и ради ее духовного воздействия. Но есть одно наслаждение, еще доступное падшему роду человеческому, — и, быть может, единственное, — которое даже в большей мере, нежели музыка, возрастает, будучи сопутствуемо чувством одиночества. Разумею счастье, испытываемое от созерцания природы.

   — Остров феи · книга
10. «

    Истина не всегда обитает на дне колодца. В насущных вопросах она, по-моему, скорее лежит на поверхности. Мы ищем её на дне ущелий, а она поджидает нас на горных вершинах. Чрезмерная глубина лишь путает и затуманивает мысли, слишком сосредоточенный, настойчивый и упорный взгляд может и Венеру согнать с небес.

    Истина не всегда обитает на дне колодца. В насущных вопросах она, по-моему, скорее лежит на поверхности. Мы ищем её на дне ущелий, а она поджидает нас на горных вершинах. Чрезмерная глубина лишь путает и затуманивает мысли, слишком сосредоточенный, настойчивый и упорный взгляд может и Венеру согнать с небес.
11. «

    Будучи убежден сам, я не стараюсь убеждать других.

    Будучи убежден сам, я не стараюсь убеждать других.

    — Береника · книга
12. «

    К примеру, мало кто из людей неисчерпаемой глубины не имеет склонности к бутылке. Является ли эта склонность побудительной причиной подобной глубины или же скорее её веским подтверждением — вопрос тонкий.

    К примеру, мало кто из людей неисчерпаемой глубины не имеет склонности к бутылке. Является ли эта склонность побудительной причиной подобной глубины или же скорее её веским подтверждением — вопрос тонкий.

    — Бон-бон · книга
13. «

    ... Лоб его был высок и совершенен, взор смущен заботой, а в морщинах чела я прочел печальную историю страданий, утомления, отвращения к человечеству и тяги к уединению.

    ... Лоб его был высок и совершенен, взор смущен заботой, а в морщинах чела я прочел печальную историю страданий, утомления, отвращения к человечеству и тяги к уединению.

    — Демон · книга
14. «

    Куда только не заносит иного добряка жажда помочь другу — ревностно и безоглядно кидаясь ему на выручку; он часто сбивается, путается в противоречиях и недоразумениях и, руководствуясь намерениями самыми благими, часто вредит беззащитному более, нежели помогает.

    Куда только не заносит иного добряка жажда помочь другу — ревностно и безоглядно кидаясь ему на выручку; он часто сбивается, путается в противоречиях и недоразумениях и, руководствуясь намерениями самыми благими, часто вредит беззащитному более, нежели помогает.

    — Ты еси муж, сотворивший сие. · книга
15. «

    Я стал безумцем, который страдает от долгих приступов ужасного здравомыслия.

    Я стал безумцем, который страдает от долгих приступов ужасного здравомыслия.
16. «

    Что касается Республиканского принципа, то ему на земле не находится даже аналогий, не считая «луговых собак», а это исключение если что-либо доказывает, так только то, что демократия является отличной формой правления — для собак.

    Что касается Республиканского принципа, то ему на земле не находится даже аналогий, не считая «луговых собак», а это исключение если что-либо доказывает, так только то, что демократия является отличной формой правления — для собак.

    — Пандита · книга
17. «

    Гули, гули, гули, А тебя надули!

    Гули, гули, гули, А тебя надули!

    — Надувательство как точная наука · книга
18. «

    Я душевнобольной, но с тяжелыми приступами душевного здоровья.

    Я душевнобольной, но с тяжелыми приступами душевного здоровья.

    — Сочинения · книга
19. «

    Вы молоды, друг мой, но настанет время, и вы научитесь сами судить о происходящем, не доверяя чужой ботовне.

    Вы молоды, друг мой, но настанет время, и вы научитесь сами судить о происходящем, не доверяя чужой ботовне.

    — Майяр · книга
20. «

    ... юриспруденция любой страны показывает, что закон, едва он становится наукой и системой, перестает быть правосудием. Нетрудно убедиться в ошибках, к которым слепая преданность принципу классификации приводила обычное право, проследив, как часто законодательным органам приходилось вмешиваться и восстанавливать справедливость, которую оно успевало утратить.

    ... юриспруденция любой страны показывает, что закон, едва он становится наукой и системой, перестает быть правосудием. Нетрудно убедиться в ошибках, к которым слепая преданность принципу классификации приводила обычное право, проследив, как часто законодательным органам приходилось вмешиваться и восстанавливать справедливость, которую оно успевало утратить.

    — Огюст Дюпен · книга