89 цитат Эдгара Аллана По, которые захочется сохранить

Ниже 89 цитат Эдгара Аллана По — из книг, писем и интервью. Каждую можно скопировать или сохранить картинкой.

1. «

   Боязнь несоответствия времени или месту всегда отпугивала человечество от познания возвышенного.

   Боязнь несоответствия времени или месту всегда отпугивала человечество от познания возвышенного.

   — Незнакомец · книга
2. «

   Умереть смеясь — вот, наверное, самая великолепная изо всех великолепных смертей.

   Умереть смеясь — вот, наверное, самая великолепная изо всех великолепных смертей.

   — Свидание · книга
3. «

   Я люблю рассматривать темные долины, серые скалы, тихо улыбающиеся воды, леса, что вздыхают в непокойной дремоте, и горделивые, зоркие горы, на все взирающие свысока, — я люблю их рассматривать как часть одного огромного целого, наделенного ощущениями и душою.

   Я люблю рассматривать темные долины, серые скалы, тихо улыбающиеся воды, леса, что вздыхают в непокойной дремоте, и горделивые, зоркие горы, на все взирающие свысока, — я люблю их рассматривать как часть одного огромного целого, наделенного ощущениями и душою.

   — Остров феи · книга
4. «

   Обида не отомщена, если мстителя настигнет расплата. Она не отомщена и в том случае, если обидчик не узнает, чья рука обрушила на него кару.

   Обида не отомщена, если мстителя настигнет расплата. Она не отомщена и в том случае, если обидчик не узнает, чья рука обрушила на него кару.

   — Бочонок амонтильядо · книга
5. «

   Так называемые аналитические способности нашего ума сами по себе мало доступны анализу. Мы судим о них только по результатам.

   Так называемые аналитические способности нашего ума сами по себе мало доступны анализу. Мы судим о них только по результатам.

   — Убийство на улице Морг · книга
6. «

   Слова — зыбкая вещь.

   Слова — зыбкая вещь.
7. «

   Обезображенное тело — но еще дышавшее... еще содрогающееся... еще живущее!

   Обезображенное тело — но еще дышавшее... еще содрогающееся... еще живущее!

   — Береника · книга
8. «

   Музыкальность — единственный талант, который довольствуется сам собою; все остальные требуют второго лица.

   Музыкальность — единственный талант, который довольствуется сам собою; все остальные требуют второго лица.

   — Остров феи · книга
9. «

   ... Ах, Смерть, тот самый призрак, что восседал во главе стола на всех празднествах! Как часто, Монос, терялись мы в предположениях о ее природе! Как загадочно обрывала она наше блаженство, говоря ему: «Доселе и не дальше!» Та чистая и искренняя взаимная любовь, что горела в наших сердцах, мой Монос, — о, как же самонадеянно были мы убеждены, испытав счастье при ее первом проблеске, что наше счастье будет возрастать вместе с нею! Увы, по мере ее роста, рос в наших сердцах и страх пред тем злым часом, который спешил разлучить нас навсегда! И так с течением времени любить стало мукой. Даже ненависть в сравнении с этим показалась бы милосердием!

   ... Ах, Смерть, тот самый призрак, что восседал во главе стола на всех празднествах! Как часто, Монос, терялись мы в предположениях о ее природе! Как загадочно обрывала она наше блаженство, говоря ему: «Доселе и не дальше!» Та чистая и искренняя взаимная любовь, что горела в наших сердцах, мой Монос, — о, как же самонадеянно были мы убеждены, испытав счастье при ее первом проблеске, что наше счастье будет возрастать вместе с нею! Увы, по мере ее роста, рос в наших сердцах и страх пред тем злым часом, который спешил разлучить нас навсегда! И так с течением времени любить стало мукой. Даже ненависть в сравнении с этим показалась бы милосердием!
10. «

    Я стал безумцем, который страдает от долгих приступов ужасного здравомыслия.

    Я стал безумцем, который страдает от долгих приступов ужасного здравомыслия.
11. «

    Аналитические способности человека сами по себе весьма мало подходят под анализ. Мы ценим их только по их выводам. Мы знаем о них только то, что они доставляют человеку громадный источник самых истинных наслаждений. Атлет наслаждается своей физической мощью, любит упражнения, в которых играют роль его мускулы, а аналитик предпочитает мозговую деятельность, дающую ему возможность исследования. Ему доставляют удовольствие даже самые обыкновенные случаи, представляющие возможность применить свои способности.

    Аналитические способности человека сами по себе весьма мало подходят под анализ. Мы ценим их только по их выводам. Мы знаем о них только то, что они доставляют человеку громадный источник самых истинных наслаждений. Атлет наслаждается своей физической мощью, любит упражнения, в которых играют роль его мускулы, а аналитик предпочитает мозговую деятельность, дающую ему возможность исследования. Ему доставляют удовольствие даже самые обыкновенные случаи, представляющие возможность применить свои способности.

    — Убийство на улице Морг · книга
12. «

    В самом безрассудном сердце есть струны, коих нельзя коснуться, не заставив их трепетать. У людей самых отчаянных, готовых шутить с жизнью и смертью, есть нечто такое, над чем они не позволяют себе смеяться.

    В самом безрассудном сердце есть струны, коих нельзя коснуться, не заставив их трепетать. У людей самых отчаянных, готовых шутить с жизнью и смертью, есть нечто такое, над чем они не позволяют себе смеяться.

    — Маска красной смерти · книга
13. «

    Долг всякого, кто досигает величия, — оставлять на пути своего восхождения вехи, которые помогут другим стать великими.

    Долг всякого, кто досигает величия, — оставлять на пути своего восхождения вехи, которые помогут другим стать великими.

    — Литературная жизнь Каквас Тама, эсквайра · книга
14. «

    Что скажет совесть, злой призрак на моём пути?

    Что скажет совесть, злой призрак на моём пути?

    — Чемберлен · книга
15. «

    Бывают минуты, когда даже в глазах трезвого рассудка наш печальный мир становится адом. Но воображение человеческое не Коратид, чтобы безнаказанно спускаться в такие бездны. Увы! мрачные могильные ужасы существуют не в одном воображении; но подобно демонам, в, обществе которых Афразиаб спустился с Оксуса, они должны спать, — иначе растерзают нас; а мы не должны тревожить их сна, — иначе погибнем.

    Бывают минуты, когда даже в глазах трезвого рассудка наш печальный мир становится адом. Но воображение человеческое не Коратид, чтобы безнаказанно спускаться в такие бездны. Увы! мрачные могильные ужасы существуют не в одном воображении; но подобно демонам, в, обществе которых Афразиаб спустился с Оксуса, они должны спать, — иначе растерзают нас; а мы не должны тревожить их сна, — иначе погибнем.

    — Преждевременное погребение · книга
16. «

    В городе пятнадцать лет — не так уж много. Ребенок в таком возрасте может быть еще ребенком, но в глуши, в глуши столь величественной, как это овеянное веками княжество пятнадцать лет — возраст гораздо значительнее.

    В городе пятнадцать лет — не так уж много. Ребенок в таком возрасте может быть еще ребенком, но в глуши, в глуши столь величественной, как это овеянное веками княжество пятнадцать лет — возраст гораздо значительнее.

    — Метценгерштейн · книга
17. «

    ... И вот те, кто по своей неспособности творить насмехались над творчеством, теперь громче всех расточают хвалы творению. То, что в зачаточном состоянии возмущало их ограниченный рассудок, став фактом, вызывает у них восхищение, порожденное инстинктивным чувством прекрасного.

    ... И вот те, кто по своей неспособности творить насмехались над творчеством, теперь громче всех расточают хвалы творению. То, что в зачаточном состоянии возмущало их ограниченный рассудок, став фактом, вызывает у них восхищение, порожденное инстинктивным чувством прекрасного.

    — Эллисон · книга
18. «

    Перед нами работа, требующая скорейшего выполнения. Мы знаем, что оттягивать её гибельно. Мы слышим трубный зов: то кличет нас к немедленной, энергической деятельности важнейшее, переломное событие всей нашей жизни. Мы пылаем, снедаемые нетерпением, мы жаждем приняться за труд — предвкушение его славного итога воспламеняет нам душу. Работа должна быть, будет сделана сегодня, и всё же мы откладываем её на завтра; а почему? Ответа нет, кроме того, что мы испытываем желание поступить наперекор, сами не понимая почему. Наступает завтра, а с ним ещё более нетерпеливое желание исполнить свой долг, но по мере роста нетерпения приходит также безымянное, прямо-таки ужасающее — потому что непостижимое — желание медлить. Это желание усиливается, пока пролетают мгновения. Близок последний час. Мы содрогаемся от буйства борьбы, проходящей внутри нас, борьбы определенного с неопределенным, материи с тенью. Но если единоборство зашло так далеко, то побеждает тень, и мы напрасно боремся. Бьют часы, и это похоронный звон по нашему благополучию. В то же время это петушиный крик для призрака, овладевшего нами. Он исчезает — его нет — мы свободны. Теперь мы готовы трудиться. Увы, слишком поздно!

    Перед нами работа, требующая скорейшего выполнения. Мы знаем, что оттягивать её гибельно. Мы слышим трубный зов: то кличет нас к немедленной, энергической деятельности важнейшее, переломное событие всей нашей жизни. Мы пылаем, снедаемые нетерпением, мы жаждем приняться за труд — предвкушение его славного итога воспламеняет нам душу. Работа должна быть, будет сделана сегодня, и всё же мы откладываем её на завтра; а почему? Ответа нет, кроме того, что мы испытываем желание поступить наперекор, сами не понимая почему. Наступает завтра, а с ним ещё более нетерпеливое желание исполнить свой долг, но по мере роста нетерпения приходит также безымянное, прямо-таки ужасающее — потому что непостижимое — желание медлить. Это желание усиливается, пока пролетают мгновения. Близок последний час. Мы содрогаемся от буйства борьбы, проходящей внутри нас, борьбы определенного с неопределенным, материи с тенью. Но если единоборство зашло так далеко, то побеждает тень, и мы напрасно боремся. Бьют часы, и это похоронный звон по нашему благополучию. В то же время это петушиный крик для призрака, овладевшего нами. Он исчезает — его нет — мы свободны. Теперь мы готовы трудиться. Увы, слишком поздно!

    — Бес противоречия · книга
19. «

    Одной из фантастических причуд моего друга — ибо как это еще назвать? — была влюблённость в ночь, в её особое очарование… При первом же проблеске зари захлопывали ставни старого дома и зажигали два-три светильника, которые, курясь благовониями, изливали тусклое прозрачное сияние. В их бледном свете мы предавались грёзам, читали, писали, беседовали, пока звон часов не возвещал нам приход истинной Тьмы. И тогда мы рука об руку выходили на улицу, продолжая дневной разговор или бесцельно бродили по поздней ночи, находя в мелькающих огнях и тенях большого города ту неисчерпаемую пищу для умственных восторгов, которую дарит тихое созерцание.

    Одной из фантастических причуд моего друга — ибо как это еще назвать? — была влюблённость в ночь, в её особое очарование… При первом же проблеске зари захлопывали ставни старого дома и зажигали два-три светильника, которые, курясь благовониями, изливали тусклое прозрачное сияние. В их бледном свете мы предавались грёзам, читали, писали, беседовали, пока звон часов не возвещал нам приход истинной Тьмы. И тогда мы рука об руку выходили на улицу, продолжая дневной разговор или бесцельно бродили по поздней ночи, находя в мелькающих огнях и тенях большого города ту неисчерпаемую пищу для умственных восторгов, которую дарит тихое созерцание.

    — Убийство на улице Морг · книга
20. «

    .... Этот черный твой убор Для меня в моей кручине стал эмблемой лжи отныне, – Дай мне снова быть в пустыне! Прочь! Верни душе простор!

    .... Этот черный твой убор Для меня в моей кручине стал эмблемой лжи отныне, – Дай мне снова быть в пустыне! Прочь! Верни душе простор!

    — Ворон · книга