97 цитат Эдгара Аллана По для поста и дневника

Ниже 97 цитат Эдгара Аллана По — из книг, писем и интервью. Каждую можно скопировать или сохранить картинкой.

1. «

   ... Силы интеллекта находятся в тонкой связи с возможностями желудка.

   ... Силы интеллекта находятся в тонкой связи с возможностями желудка.

   — Бон-бон · книга
2. «

   Трус — это тот, кто боится быть или казаться трусом, когда это нужно.

   Трус — это тот, кто боится быть или казаться трусом, когда это нужно.
3. «

   Я любил ее горячее, чем когда-либо думал, что могу любить земное существо.

   Я любил ее горячее, чем когда-либо думал, что могу любить земное существо.

   — Морелла · книга
4. «

   Я стал безумцем, который страдает от долгих приступов ужасного здравомыслия.

   Я стал безумцем, который страдает от долгих приступов ужасного здравомыслия.
5. «

   Боязнь несоответствия времени или месту всегда отпугивала человечество от познания возвышенного.

   Боязнь несоответствия времени или месту всегда отпугивала человечество от познания возвышенного.

   — Незнакомец · книга
6. «

   ... Ни один мыслящий человек не станет отрицать двоицы — Природы и её Бога. Бесспорно и то, что последний, творя первую, может по своей воле управлять ею и изменять её. Я говорю — «по своей воле», ибо речь здесь идет о воле, а не о власти, как это полагает безумие логики. Конечно, Всевышний может менять свои законы, но мы оскорбляем его, выдумывая необходимость такого изменения. Эти законы с самого начала были созданы так, чтобы обнять любые возможности, какие только таило в себе будущее. Для Бога все — только ТЕПЕРЬ.

   ... Ни один мыслящий человек не станет отрицать двоицы — Природы и её Бога. Бесспорно и то, что последний, творя первую, может по своей воле управлять ею и изменять её. Я говорю — «по своей воле», ибо речь здесь идет о воле, а не о власти, как это полагает безумие логики. Конечно, Всевышний может менять свои законы, но мы оскорбляем его, выдумывая необходимость такого изменения. Эти законы с самого начала были созданы так, чтобы обнять любые возможности, какие только таило в себе будущее. Для Бога все — только ТЕПЕРЬ.

   — Тайна Мари Роже · книга
7. «

   Он в вечности останется ребёнком.

   Он в вечности останется ребёнком.
8. «

   В городе пятнадцать лет — не так уж много. Ребенок в таком возрасте может быть еще ребенком, но в глуши, в глуши столь величественной, как это овеянное веками княжество пятнадцать лет — возраст гораздо значительнее.

   В городе пятнадцать лет — не так уж много. Ребенок в таком возрасте может быть еще ребенком, но в глуши, в глуши столь величественной, как это овеянное веками княжество пятнадцать лет — возраст гораздо значительнее.

   — Метценгерштейн · книга
9. «

   Ибо счастье — размышлять и удивляться, и счастье — грезить.

   Ибо счастье — размышлять и удивляться, и счастье — грезить.
10. «

    Если вы хотите забыть что-нибудь немедленно, запишите, что вы должны это запомнить.

    Если вы хотите забыть что-нибудь немедленно, запишите, что вы должны это запомнить.

    — Marginalia - Заметки на полях · книга
11. «

    Иные сочетания самых простых предметов имеют над нами особенную власть, однако постичь природу этой власти мы ещё не умеем.

    Иные сочетания самых простых предметов имеют над нами особенную власть, однако постичь природу этой власти мы ещё не умеем.

    — Падение дома Ашеров · книга
12. «

    С детства я не был таким, как другие. Не видел так, как видели все.

    С детства я не был таким, как другие. Не видел так, как видели все.
13. «

    Весь тот день — серый, темный, тихий осенний день — под низко нависшими свинцовыми тучами — я ехал верхом по необычайно пустынной местности и, наконец, когда вечерние тени легли на землю, очутился перед унылой усадьбой Эшера. Не знаю, почему, но, при первом взгляде на нее, невыносимая тоска проникла мне в душу. Я смотрел на одинокий дом, на мрачные стены, на зияющие впадины выбитых окон, — с чувством гнетущим, которое могу сравнить только с пробуждением курильщика опиума, с горьким возвращением к обыденной жизни, когда завеса спадает с глаз, и презренная действительность обнажается во всем своем безобразии. То была леденящая, ноющая, сосущая боль сердца, безотрадная пустота в мыслях, полное бессилие воображения настроить душу на более возвышенный лад...

    Весь тот день — серый, темный, тихий осенний день — под низко нависшими свинцовыми тучами — я ехал верхом по необычайно пустынной местности и, наконец, когда вечерние тени легли на землю, очутился перед унылой усадьбой Эшера. Не знаю, почему, но, при первом взгляде на нее, невыносимая тоска проникла мне в душу. Я смотрел на одинокий дом, на мрачные стены, на зияющие впадины выбитых окон, — с чувством гнетущим, которое могу сравнить только с пробуждением курильщика опиума, с горьким возвращением к обыденной жизни, когда завеса спадает с глаз, и презренная действительность обнажается во всем своем безобразии. То была леденящая, ноющая, сосущая боль сердца, безотрадная пустота в мыслях, полное бессилие воображения настроить душу на более возвышенный лад...

    — Падение дома Ашеров · книга
14. «

    Одной из фантастических причуд моего друга — ибо как это еще назвать? — была влюблённость в ночь, в её особое очарование… При первом же проблеске зари захлопывали ставни старого дома и зажигали два-три светильника, которые, курясь благовониями, изливали тусклое прозрачное сияние. В их бледном свете мы предавались грёзам, читали, писали, беседовали, пока звон часов не возвещал нам приход истинной Тьмы. И тогда мы рука об руку выходили на улицу, продолжая дневной разговор или бесцельно бродили по поздней ночи, находя в мелькающих огнях и тенях большого города ту неисчерпаемую пищу для умственных восторгов, которую дарит тихое созерцание.

    Одной из фантастических причуд моего друга — ибо как это еще назвать? — была влюблённость в ночь, в её особое очарование… При первом же проблеске зари захлопывали ставни старого дома и зажигали два-три светильника, которые, курясь благовониями, изливали тусклое прозрачное сияние. В их бледном свете мы предавались грёзам, читали, писали, беседовали, пока звон часов не возвещал нам приход истинной Тьмы. И тогда мы рука об руку выходили на улицу, продолжая дневной разговор или бесцельно бродили по поздней ночи, находя в мелькающих огнях и тенях большого города ту неисчерпаемую пищу для умственных восторгов, которую дарит тихое созерцание.

    — Убийство на улице Морг · книга
15. «

    Ушам своим не верьте вовсе, а глазам — только наполовину.

    Ушам своим не верьте вовсе, а глазам — только наполовину.

    — Убийство на улице Морг · книга
16. «

    Реальная жизнь, как она есть, стала казаться мне видением и не более как видением, зато безумнейшие фантазии теперь не только составляли смысл каждодневного моего бытия, а стали для меня поистине самим бытием, единственным и непреложным.

    Реальная жизнь, как она есть, стала казаться мне видением и не более как видением, зато безумнейшие фантазии теперь не только составляли смысл каждодневного моего бытия, а стали для меня поистине самим бытием, единственным и непреложным.

    — Береника · книга
17. «

    Пробуждаясь от самого глубокого сна, мы разрываем зыбкую паутину некоего сновиденья. Но в следующий миг (так тонка эта паутина) мы уже не помним, что нам снилось.

    Пробуждаясь от самого глубокого сна, мы разрываем зыбкую паутину некоего сновиденья. Но в следующий миг (так тонка эта паутина) мы уже не помним, что нам снилось.

    — Колодец и маятник · книга
18. «

    Обида не отомщена, если мстителя настигнет расплата. Она не отомщена и в том случае, если обидчик не узнает, чья рука обрушила на него кару.

    Обида не отомщена, если мстителя настигнет расплата. Она не отомщена и в том случае, если обидчик не узнает, чья рука обрушила на него кару.

    — Бочонок амонтильядо · книга
19. «

    Я разумел, надежда для такого злосчастного, как я, — за пределами этой жизни.

    Я разумел, надежда для такого злосчастного, как я, — за пределами этой жизни.
20. «

    ... Так радость постепенно становилась кошмаром, самое прекрасное превращалось в отвратительнейшее, и Гинном преображался в Геену*.

    ... Так радость постепенно становилась кошмаром, самое прекрасное превращалось в отвратительнейшее, и Гинном преображался в Геену*.