34 цитаты Эльдара Рязанова для поста и дневника

Ниже 34 цитаты Эльдара Рязанова — из книг, писем и интервью. Каждую можно скопировать или сохранить картинкой.

1. «

   Любовь готова все прощать, когда она — любовь, умеет беспредельно ждать, когда она — любовь, любовь не может грешной быть, когда она — любовь, ее немыслимо забыть, когда она — любовь, она способна жизнь отдать, когда она — любовь, она — спасенье, благодать, когда она — любовь, полна безмерной доброты, когда она — любовь, она естественна, как ты, когда она — любовь.

   Любовь готова все прощать, когда она — любовь, умеет беспредельно ждать, когда она — любовь, любовь не может грешной быть, когда она — любовь, ее немыслимо забыть, когда она — любовь, она способна жизнь отдать, когда она — любовь, она — спасенье, благодать, когда она — любовь, полна безмерной доброты, когда она — любовь, она естественна, как ты, когда она — любовь.
2. «

   У памяти моей дурное свойство, – Любая пакость будет долго тлеть. Хочу прогнать больное беспокойство, Но не могу себя преодолеть.

   У памяти моей дурное свойство, – Любая пакость будет долго тлеть. Хочу прогнать больное беспокойство, Но не могу себя преодолеть.
3. «

   У памяти моей дурное свойство – Я помню то, что лучше позабыть. Хочу прогнать больное беспокойство, Но не могу себя переломить.

   У памяти моей дурное свойство – Я помню то, что лучше позабыть. Хочу прогнать больное беспокойство, Но не могу себя переломить.
4. «

   Пришли иные времена, Тебя то нет, то лжёшь, не морщась. Я поняла, любовь — страна, Где каждый человек — притворщик. Моя беда, а не вина, Что я — наивности образчик. Любовь — обманная страна, И каждый житель в ней — обманщик.

   Пришли иные времена, Тебя то нет, то лжёшь, не морщась. Я поняла, любовь — страна, Где каждый человек — притворщик. Моя беда, а не вина, Что я — наивности образчик. Любовь — обманная страна, И каждый житель в ней — обманщик.
5. «

   Жизнь страницу за страницей перелистывает в срок. Как бы мне остановиться! Как бы мне прервать поток!

   Жизнь страницу за страницей перелистывает в срок. Как бы мне остановиться! Как бы мне прервать поток!
6. «

   Хочется видеть изгиб и течение Синей реки средь курчавых кустарников, Впитывать кожею солнца свечение, В воду бросаться с мостков без купальников.

   Хочется видеть изгиб и течение Синей реки средь курчавых кустарников, Впитывать кожею солнца свечение, В воду бросаться с мостков без купальников.
7. «

   Меж датами рожденья и кончины (а перед ними наши имена) стоит тире, черта, стоит знак «минус», а в этом знаке жизнь заключена.

   Меж датами рожденья и кончины (а перед ними наши имена) стоит тире, черта, стоит знак «минус», а в этом знаке жизнь заключена.
8. «

   Жить бы мне в такой стране, чтобы ей гордиться!.. Только мне в большом говне довелось родиться.

   Жить бы мне в такой стране, чтобы ей гордиться!.. Только мне в большом говне довелось родиться.
9. «

   Порою верим мы в пустое, чему, понятно, не бывать. Надежда ничего не стоит, ее не стоит отнимать.

   Порою верим мы в пустое, чему, понятно, не бывать. Надежда ничего не стоит, ее не стоит отнимать.
10. «

    Многие из нас думают, что любили, но по большому счету — прожили жизнь без любви. Принимали за любовь или увлечения, или какие-то чувственные привязанности. А любовь — особое чувство. С моей точки зрения, способность любить – это как талант, который либо дан человеку, либо нет.

    Многие из нас думают, что любили, но по большому счету — прожили жизнь без любви. Принимали за любовь или увлечения, или какие-то чувственные привязанности. А любовь — особое чувство. С моей точки зрения, способность любить – это как талант, который либо дан человеку, либо нет.
11. «

    Ностальгия – это значит неизбывная тоска, когда сердце горько плачет от любого пустяка. Ностальгия, как дорожка — очень трепетная нить — в то, что больше невозможно ни вернуть, ни воскресить.

    Ностальгия – это значит неизбывная тоска, когда сердце горько плачет от любого пустяка. Ностальгия, как дорожка — очень трепетная нить — в то, что больше невозможно ни вернуть, ни воскресить.
12. «

    По-моему, это просто катастрофа, что вновь набирающим силу коммунистам противостоит этакое прогрессивно-аморфное и маловразумительное нечто, которое группируется около Ельцина.

    По-моему, это просто катастрофа, что вновь набирающим силу коммунистам противостоит этакое прогрессивно-аморфное и маловразумительное нечто, которое группируется около Ельцина.
13. «

    Но невозможно без конца черпать — Колодец не бездонным оказался. А я привык давать, давать, давать!.. И, очевидно, вдрызг поиздержался. Проснусь под утро… Долго не засну… О, как сдавать позиции обидно! Но то, что потихоньку я тону, Покамест никому ещё не видно.

    Но невозможно без конца черпать — Колодец не бездонным оказался. А я привык давать, давать, давать!.. И, очевидно, вдрызг поиздержался. Проснусь под утро… Долго не засну… О, как сдавать позиции обидно! Но то, что потихоньку я тону, Покамест никому ещё не видно.
14. «

    Самая главная беда очень многих тележурналистов в том, что не существует внутренней цензуры. А внутренняя цензура, для меня, это культура и совесть. Вместе взятый такой сплав. И зачастую либо нет одного, либо другого, либо и того и другого вместе.

    Самая главная беда очень многих тележурналистов в том, что не существует внутренней цензуры. А внутренняя цензура, для меня, это культура и совесть. Вместе взятый такой сплав. И зачастую либо нет одного, либо другого, либо и того и другого вместе.
15. «

    Ах, телевидение!... Магнит, приманка, соблазн! За одну только передачу незнакомое до сих пор лицо может стать известным или даже родным десяткам миллионов. Нет человека, который не мечтал бы попасть на голубой экран, запечатлеть себя, стать популярным, превратиться в телезвезду. И если кто скажет, что не желает сняться для телевидения, – не верьте ему, этот человек, скорее всего, лицемер! Короче, телевидение – властелин нашего века. Его могущество – безгранично, неотразимо, несокрушимо. И телевидение отлично осознает свою мощь, свое всесилие и в связи с этим свою безнаказанность. А ведь чем безграничнее власть, тем безупречнее должен вести себя властитель.

    Ах, телевидение!... Магнит, приманка, соблазн! За одну только передачу незнакомое до сих пор лицо может стать известным или даже родным десяткам миллионов. Нет человека, который не мечтал бы попасть на голубой экран, запечатлеть себя, стать популярным, превратиться в телезвезду. И если кто скажет, что не желает сняться для телевидения, – не верьте ему, этот человек, скорее всего, лицемер! Короче, телевидение – властелин нашего века. Его могущество – безгранично, неотразимо, несокрушимо. И телевидение отлично осознает свою мощь, свое всесилие и в связи с этим свою безнаказанность. А ведь чем безграничнее власть, тем безупречнее должен вести себя властитель.
16. «

    Все раньше темнеет, все позже светает, день ночи с обоих концов уступает… Вот так же и жизнь отступает пред смертью, и в душу вползают унылые черти. Все больше усилий, все меньше отдача… И горько сознанье – не станет иначе.

    Все раньше темнеет, все позже светает, день ночи с обоих концов уступает… Вот так же и жизнь отступает пред смертью, и в душу вползают унылые черти. Все больше усилий, все меньше отдача… И горько сознанье – не станет иначе.
17. «

    Хочется лёгкого, светлого, нежного, Раннего, хрупкого и пустопорожнего, И безрассудного, и безмятежного, Напрочь забытого и невозможного.

    Хочется лёгкого, светлого, нежного, Раннего, хрупкого и пустопорожнего, И безрассудного, и безмятежного, Напрочь забытого и невозможного.
18. «

    В самом себе копаюсь я капризно, На свалке памяти я черт-те что храню... Обидчиков повычеркав из жизни, Я их в воображеньи хороню.

    В самом себе копаюсь я капризно, На свалке памяти я черт-те что храню... Обидчиков повычеркав из жизни, Я их в воображеньи хороню.
19. «

    В Берлине собралось изысканное общество. Гости поужинали. Началась беседа. «Когда я жил в России, то был губернатором», – поведал один. «А я до революции устраивал роскошные балы в своем имении», – сказал другой. «А я был раньше помещиком», – сообщил третий. «А мой отец – председатель дворянского собрания в Туле». Это были вечные темы эмиграции. Один из гостей молчал, сидел поодаль в кресле и гладил маленькую собачку. Александр Николаевич подошел к этому господину. И, чтобы сделать ему любезность, сказал: «Славный у вас песик. Какой он породы?» Человек спокойно посмотрел на него и ответил: «До революции он был сенбернаром».

    В Берлине собралось изысканное общество. Гости поужинали. Началась беседа. «Когда я жил в России, то был губернатором», – поведал один. «А я до революции устраивал роскошные балы в своем имении», – сказал другой. «А я был раньше помещиком», – сообщил третий. «А мой отец – председатель дворянского собрания в Туле». Это были вечные темы эмиграции. Один из гостей молчал, сидел поодаль в кресле и гладил маленькую собачку. Александр Николаевич подошел к этому господину. И, чтобы сделать ему любезность, сказал: «Славный у вас песик. Какой он породы?» Человек спокойно посмотрел на него и ответил: «До революции он был сенбернаром».

    — Александр Николаевич Вертинский · книга
20. «

    Хочется рухнуть в траву непомятую, в небо уставить глаза завидущие и окунуться в цветочные запахи, и без конца обожать всё живущее.

    Хочется рухнуть в траву непомятую, в небо уставить глаза завидущие и окунуться в цветочные запахи, и без конца обожать всё живущее.