Подборка: 152 цитаты Евгеного Евтушенко

Евгений Евтушенко — автор, чьи слова цитируют десятилетиями. Мы выбрали 152 цитаты: коротко, точно, без воды.

1. «

   Как я понимаю, это удел всего ампутированного — болеть и мучить болью здоровый организм, ежедневно напоминать о потере. <...> Представь себе, как должна болеть ампутированная совесть. У современных политиков совсем нет совести, я часто задумываюсь, мучают ли их по ночам фантомные боли?

   Как я понимаю, это удел всего ампутированного — болеть и мучить болью здоровый организм, ежедневно напоминать о потере. <...> Представь себе, как должна болеть ампутированная совесть. У современных политиков совсем нет совести, я часто задумываюсь, мучают ли их по ночам фантомные боли?
2. «

   Народ, народ... Затрёпанное слово, которым очень любят спекульнуть сидящие на шее у народа, привыкшие болтать с трибун о том, как нежно они любят эту шею. Единого народа в мире нет. Всегда в любом народе — два народа, те, что сидят на шее у других, и те, кто эту шею подставляют. А надо разучиться подставлять.

   Народ, народ... Затрёпанное слово, которым очень любят спекульнуть сидящие на шее у народа, привыкшие болтать с трибун о том, как нежно они любят эту шею. Единого народа в мире нет. Всегда в любом народе — два народа, те, что сидят на шее у других, и те, кто эту шею подставляют. А надо разучиться подставлять.

   — Голубь в Сантьяго · книга
3. «

   Смерть многолика... У самоубийства не может быть всего одна причина. Когда за что-то зацепиться можно, нам не конец. А не за что — конец. У смерти может быть одновременно лицо толпы, лицо самой эпохи, лицо газеты, телефона, друга, лицо отца, учительские лица. У смерти может быть лицо любимой и даже нашей матери лицо.

   Смерть многолика... У самоубийства не может быть всего одна причина. Когда за что-то зацепиться можно, нам не конец. А не за что — конец. У смерти может быть одновременно лицо толпы, лицо самой эпохи, лицо газеты, телефона, друга, лицо отца, учительские лица. У смерти может быть лицо любимой и даже нашей матери лицо.

   — Голубь в Сантьяго · книга
4. «

   Любить. Быть вечным во мгновении. Все те, кто любят, — это гении.

   Любить. Быть вечным во мгновении. Все те, кто любят, — это гении.
5. «

   Поэзия — великая держава. Империй власть, сходящая с ума, ей столько раз распадом угрожала, но распадалась все-таки сама.

   Поэзия — великая держава. Империй власть, сходящая с ума, ей столько раз распадом угрожала, но распадалась все-таки сама.
6. «

   — Задним умом все самые умные, — резко сказал Коломейцев. — Легкая это штука — заднеумная философия.

   — Задним умом все самые умные, — резко сказал Коломейцев. — Легкая это штука — заднеумная философия.

   — Коломейцев · книга
7. «

   Женщина всегда чуть-чуть, как море. Море в чем-то женщина чуть-чуть.

   Женщина всегда чуть-чуть, как море. Море в чем-то женщина чуть-чуть.
8. «

   «Неужели,— как в тумане крикнул я сквозь рев и гик,— все себя не понимают, и тем более — других?»

   «Неужели,— как в тумане крикнул я сквозь рев и гик,— все себя не понимают, и тем более — других?»
9. «

   Под кожей у любого человека в комочке, называющемся сердце, есть целый мир, единственно достойный того, чтоб тратить краски на него. Туда фотограф никакой не влезет. Запечатлеть невидимое надо. Художник не подсматриватель жизни, а сам её творенье и творец.

   Под кожей у любого человека в комочке, называющемся сердце, есть целый мир, единственно достойный того, чтоб тратить краски на него. Туда фотограф никакой не влезет. Запечатлеть невидимое надо. Художник не подсматриватель жизни, а сам её творенье и творец.

   — Голубь в Сантьяго · книга
10. «

    Всегда найдутся женские глаза, чтобы они, всю боль твою глуша, а если и не всю, то часть её, увидели страдание твоё.

    Всегда найдутся женские глаза, чтобы они, всю боль твою глуша, а если и не всю, то часть её, увидели страдание твоё.
11. «

    Тревожьтесь обо мне пристрастно и глубоко. Не стойте в стороне, когда мне одиноко. В усердии пустом на мелком не ловите. За все моё «потом» моё «сейчас» любите.

    Тревожьтесь обо мне пристрастно и глубоко. Не стойте в стороне, когда мне одиноко. В усердии пустом на мелком не ловите. За все моё «потом» моё «сейчас» любите.
12. «

    Чувства жизни нет без чувства смерти. Мы уйдём не как в песок вода, но живые, те, что мёртвых сменят, не заменят мёртвых никогда.

    Чувства жизни нет без чувства смерти. Мы уйдём не как в песок вода, но живые, те, что мёртвых сменят, не заменят мёртвых никогда.
13. «

    О мой ровесник, друг мой верный! Моя судьба - в твоей судьбе. Давай же будем откровенны и скажем правду о себе. Тревоги наши вместе сложим, себе расскажем и другим, какими быть уже не можем, какими быть уже хотим. Жалеть не будем об утрате, самодовольсиво разлюбя.

    О мой ровесник, друг мой верный! Моя судьба - в твоей судьбе. Давай же будем откровенны и скажем правду о себе. Тревоги наши вместе сложим, себе расскажем и другим, какими быть уже не можем, какими быть уже хотим. Жалеть не будем об утрате, самодовольсиво разлюбя.
14. «

    Когда взошло твоё лицо над жизнью скомканной моею, вначале понял я лишь то, как скудно всё, что я имею.

    Когда взошло твоё лицо над жизнью скомканной моею, вначале понял я лишь то, как скудно всё, что я имею.
15. «

    Ночь. Метро. Ощущенье землячества Чью-то книжку плечом я задел. И в руках у студентки покачивается Чаадаев их ЖЗЛ.

    Ночь. Метро. Ощущенье землячества Чью-то книжку плечом я задел. И в руках у студентки покачивается Чаадаев их ЖЗЛ.
16. «

    Интеллигенция поет блатные песни. Как будто все из уголовников.

    Интеллигенция поет блатные песни. Как будто все из уголовников.
17. «

    С каждой смертью всё меньше мы молоды, сколько горьких утрат наяву канцелярской булавкой приколото прямо к коже, а не к рукаву...

    С каждой смертью всё меньше мы молоды, сколько горьких утрат наяву канцелярской булавкой приколото прямо к коже, а не к рукаву...
18. «

    Их бег вдвоём был сквозь эпоху спешки, где все бегут, но только по делам, и с подозреньем искоса глядят на молодых, бегущих не по делу, их осуждая за неделовитость, как будто в мире есть дела важнее, чем стать собой, отделавшись от дел. Есть красота в безадресности бега, и для двоих бегущих было главным не то, куда бегут, а то, что — сквозь. Сквозь все подсказки, как бежать им надо, за кем бежать и где остановиться. Сквозь толщу толп. Сквозь выстрелы и взрывы. Сквозь правых, левых. Сквозь подножки ближних. Сквозь страхи, и чужие, и свои. Сквозь шепотки, что лучше неподвижность. Сквозь все предупреждения, что скорость опасна переломами костей. Сквозь хищные хватающие руки со всех сторон: «Сюда! Сюда! Сюда!» Но что есть выше праздника двоих, когда им — никуда, когда им — всюду.

    Их бег вдвоём был сквозь эпоху спешки, где все бегут, но только по делам, и с подозреньем искоса глядят на молодых, бегущих не по делу, их осуждая за неделовитость, как будто в мире есть дела важнее, чем стать собой, отделавшись от дел. Есть красота в безадресности бега, и для двоих бегущих было главным не то, куда бегут, а то, что — сквозь. Сквозь все подсказки, как бежать им надо, за кем бежать и где остановиться. Сквозь толщу толп. Сквозь выстрелы и взрывы. Сквозь правых, левых. Сквозь подножки ближних. Сквозь страхи, и чужие, и свои. Сквозь шепотки, что лучше неподвижность. Сквозь все предупреждения, что скорость опасна переломами костей. Сквозь хищные хватающие руки со всех сторон: «Сюда! Сюда! Сюда!» Но что есть выше праздника двоих, когда им — никуда, когда им — всюду.

    — Голубь в Сантьяго · книга
19. «

    Какие стройки, спутники в стране! Но потеряли мы в пути неровном И двадцать миллионов на войне, И миллионы — на войне с народом. Забыть об этом, память отрубив? Но где топор, что память враз отрубит? Никто, как русскиe, так не спасал других, Никто, как русскиe, так сам себя не губит.

    Какие стройки, спутники в стране! Но потеряли мы в пути неровном И двадцать миллионов на войне, И миллионы — на войне с народом. Забыть об этом, память отрубив? Но где топор, что память враз отрубит? Никто, как русскиe, так не спасал других, Никто, как русскиe, так сам себя не губит.
20. «

    Не сразу умирает человек, а по частичкам — от чужих болезней, таких, как равнодушие, жестокость, тихонько убивающих его. Но горе человеку, если он болезнями такими заразится, - тогда не только мёртвым стал он сам, но, пребывая мёртвым, умерщвляет.

    Не сразу умирает человек, а по частичкам — от чужих болезней, таких, как равнодушие, жестокость, тихонько убивающих его. Но горе человеку, если он болезнями такими заразится, - тогда не только мёртвым стал он сам, но, пребывая мёртвым, умерщвляет.

    — Голубь в Сантьяго · книга