70 цитат-размышлений Евгеного Евтушенко

Евгений Евтушенко — автор, чьи слова цитируют десятилетиями. Мы выбрали 70 цитат: коротко, точно, без воды.

1. «

   Не надо обещать... Любовь — неисполнимость. Зачем же под обман вести, как под венец? Виденье хорошо, пока не испарилось. Гуманней не любить, когда потом — конец.

   Не надо обещать... Любовь — неисполнимость. Зачем же под обман вести, как под венец? Виденье хорошо, пока не испарилось. Гуманней не любить, когда потом — конец.
2. «

   Идут белые снеги... И я тоже уйду. Не печалюсь о смерти и бессмертья не жду.

   Идут белые снеги... И я тоже уйду. Не печалюсь о смерти и бессмертья не жду.
3. «

   И в Москве, и в Казани быть красивой такой, – это как истязанье скользкоглазой толпой. Хочет всю тебя улица завалить на кровать, ну а то, что ты умница – ей на это плевать!

   И в Москве, и в Казани быть красивой такой, – это как истязанье скользкоглазой толпой. Хочет всю тебя улица завалить на кровать, ну а то, что ты умница – ей на это плевать!
4. «

   Под кожей у любого человека в комочке, называющемся сердце, есть целый мир, единственно достойный того, чтоб тратить краски на него. Туда фотограф никакой не влезет. Запечатлеть невидимое надо. Художник не подсматриватель жизни, а сам её творенье и творец.

   Под кожей у любого человека в комочке, называющемся сердце, есть целый мир, единственно достойный того, чтоб тратить краски на него. Туда фотограф никакой не влезет. Запечатлеть невидимое надо. Художник не подсматриватель жизни, а сам её творенье и творец.

   — Голубь в Сантьяго · книга
5. «

   Понял я, что в детстве снег пушистей, зеленее в юности холмы, понял я, что в жизни столько жизней, сколько раз любили в жизни мы.

   Понял я, что в детстве снег пушистей, зеленее в юности холмы, понял я, что в жизни столько жизней, сколько раз любили в жизни мы.
6. «

   Влюблённый призрак пострашнее трупа, а ты не испугалась, поняла, и мы, как в пропасть, прыгнули друг в друга, но, распростерши белые крыла, нас пропасть на тумане подняла.

   Влюблённый призрак пострашнее трупа, а ты не испугалась, поняла, и мы, как в пропасть, прыгнули друг в друга, но, распростерши белые крыла, нас пропасть на тумане подняла.
7. «

   Предел на белом свете есть всему: любви, терпенью, сердцу и уму, и мнимой беспредельности простора. Тебя напрасно мучает, поэт, небеспредельность сил твоих и лет: поверь, в ней никакого нет позора.

   Предел на белом свете есть всему: любви, терпенью, сердцу и уму, и мнимой беспредельности простора. Тебя напрасно мучает, поэт, небеспредельность сил твоих и лет: поверь, в ней никакого нет позора.
8. «

   У матери от счастья в горле ком, когда ее всевластный повелитель сидит, как император Петр Великий, на троне, притворившемся горшком.

   У матери от счастья в горле ком, когда ее всевластный повелитель сидит, как император Петр Великий, на троне, притворившемся горшком.
9. «

   Уходят наши матери от нас, уходят потихонечку, на цыпочках, а мы спокойно спим, едой насытившись, не замечая этот страшный час. Уходят матери от нас не сразу, нет — нам это только кажется, что сразу. Они уходят медленно и странно шагами маленькими по ступеням лет.

   Уходят наши матери от нас, уходят потихонечку, на цыпочках, а мы спокойно спим, едой насытившись, не замечая этот страшный час. Уходят матери от нас не сразу, нет — нам это только кажется, что сразу. Они уходят медленно и странно шагами маленькими по ступеням лет.
10. «

    Спасибо женщинам, прекрасным и неверным, за то, что это было всё мгновенным, за то, что их «прощай!» — не «до свиданья!», за то, что, в лживости так царственно горды, даруют нам блаженные страданья и одиночества прекрасные плоды.

    Спасибо женщинам, прекрасным и неверным, за то, что это было всё мгновенным, за то, что их «прощай!» — не «до свиданья!», за то, что, в лживости так царственно горды, даруют нам блаженные страданья и одиночества прекрасные плоды.
11. «

    Не исчезай. Дай мне свою ладонь. На ней написан я — я в это верю. Тем и страшна последняя любовь, что это не любовь, а страх потери.

    Не исчезай. Дай мне свою ладонь. На ней написан я — я в это верю. Тем и страшна последняя любовь, что это не любовь, а страх потери.
12. «

    Смерть многолика... У самоубийства не может быть всего одна причина. Когда за что-то зацепиться можно, нам не конец. А не за что — конец. У смерти может быть одновременно лицо толпы, лицо самой эпохи, лицо газеты, телефона, друга, лицо отца, учительские лица. У смерти может быть лицо любимой и даже нашей матери лицо.

    Смерть многолика... У самоубийства не может быть всего одна причина. Когда за что-то зацепиться можно, нам не конец. А не за что — конец. У смерти может быть одновременно лицо толпы, лицо самой эпохи, лицо газеты, телефона, друга, лицо отца, учительские лица. У смерти может быть лицо любимой и даже нашей матери лицо.

    — Голубь в Сантьяго · книга
13. «

    Любовь – это высшая собственность. Всех денег, всей власти сильней бесценность несдавшейся совести с незримой всевластностью в ней.

    Любовь – это высшая собственность. Всех денег, всей власти сильней бесценность несдавшейся совести с незримой всевластностью в ней.
14. «

    Люди — единственные животные, которые охотятся друг на друга. Даже гиены этого не делают... Знаете, что звери думают о нас? Звери думают, что они — это люди, а люди — это звери...

    Люди — единственные животные, которые охотятся друг на друга. Даже гиены этого не делают... Знаете, что звери думают о нас? Звери думают, что они — это люди, а люди — это звери...

    — Ардабиола · книга
15. «

    Я люблю тебя больше Шекспира, Больше всей на земле красоты! Даже больше всей музыки мира, Ибо книга и музыка — ты.

    Я люблю тебя больше Шекспира, Больше всей на земле красоты! Даже больше всей музыки мира, Ибо книга и музыка — ты.
16. «

    Долг журналистов – нынешних, грядущих — усовестить народ и власть имущих. Может, можно отмолчаться, не переча, не дерзя, от высокого начальства, а от совести нельзя.

    Долг журналистов – нынешних, грядущих — усовестить народ и власть имущих. Может, можно отмолчаться, не переча, не дерзя, от высокого начальства, а от совести нельзя.
17. «

    Я шатаюсь в толкучке столичной над веселой апрельской водой, возмутительно нелогичный, непростительно молодой.

    Я шатаюсь в толкучке столичной над веселой апрельской водой, возмутительно нелогичный, непростительно молодой.
18. «

    Не плачься, что тебя не понимают, — поймёт когда-нибудь хоть кто-нибудь.

    Не плачься, что тебя не понимают, — поймёт когда-нибудь хоть кто-нибудь.
19. «

    Завидовать? Что может быть пошлей! Успех другого не сочти обидой. Уму чужому втайне не завидуй, чужую глупость втайне пожалей.

    Завидовать? Что может быть пошлей! Успех другого не сочти обидой. Уму чужому втайне не завидуй, чужую глупость втайне пожалей.
20. «

    В глазах твоих — насмешливость, и в них приказ — не смешивать тебя с той самой бывшею, любимой и любившею. Но — это дело зряшное. Ты для меня — вчерашняя... <…> И как себя поставишь ты, и как считать заставишь ты, что там другая женщина со мной лежала шепчуще и спрашивала шепотом: «А что потом? А что потом?»

    В глазах твоих — насмешливость, и в них приказ — не смешивать тебя с той самой бывшею, любимой и любившею. Но — это дело зряшное. Ты для меня — вчерашняя... <…> И как себя поставишь ты, и как считать заставишь ты, что там другая женщина со мной лежала шепчуще и спрашивала шепотом: «А что потом? А что потом?»