44 цитаты от Евгеного Павловича Леонова

Подборка из 44 цитаты Евгеного Павловича Леонова: от иронии до философии. Листайте и выбирайте своё.

1. «

   Говорят: сейчас другое время. Другой Бог. Другая нравственность. Другая Правда. Но в том-то и дело, что Другого Бога не бывает. И другой нравственности не бывает. И другой Правды. Всё затоптать нельзя. Особенно в искусстве.

   Говорят: сейчас другое время. Другой Бог. Другая нравственность. Другая Правда. Но в том-то и дело, что Другого Бога не бывает. И другой нравственности не бывает. И другой Правды. Всё затоптать нельзя. Особенно в искусстве.
2. «

   Театр — это не кино, не эстрада, не телевидение. Театр — это не рассказ о любви, это она сама — любовь. И значит, вас двое: ты и зритель.

   Театр — это не кино, не эстрада, не телевидение. Театр — это не рассказ о любви, это она сама — любовь. И значит, вас двое: ты и зритель.

   — Письма сыну · книга
3. «

   Не удивляйся, что хочется пофилософствовать, со всеми это когда-нибудь начинается. А чаще всего – когда в жизнь входит что-то новое, что не удается подвести под планку уже сложившихся представлений.

   Не удивляйся, что хочется пофилософствовать, со всеми это когда-нибудь начинается. А чаще всего – когда в жизнь входит что-то новое, что не удается подвести под планку уже сложившихся представлений.

   — Письма сыну · книга
4. «

   Люблю тишину. Тишина — это особое состояние мира и души. Вне тишины нельзя понять красоту. Всё великое совершалось в тишине.

   Люблю тишину. Тишина — это особое состояние мира и души. Вне тишины нельзя понять красоту. Всё великое совершалось в тишине.
5. «

   В моей жизни бывало так, что меня обижали, как мне кажется, напрасно, незаслуженно. А у меня такая воля, что, если человек меня обидел, я его исключу из своей жизни, я могу с ним здороваться и разговаривать, но он для меня как человек уже не существует...

   В моей жизни бывало так, что меня обижали, как мне кажется, напрасно, незаслуженно. А у меня такая воля, что, если человек меня обидел, я его исключу из своей жизни, я могу с ним здороваться и разговаривать, но он для меня как человек уже не существует...
6. «

   Есть во мне и подозрительность: если я не встречал открытой улыбки, то уже считал, что ко мне плохо относятся, хотя сейчас знаю, что улыбка ничего не означает.

   Есть во мне и подозрительность: если я не встречал открытой улыбки, то уже считал, что ко мне плохо относятся, хотя сейчас знаю, что улыбка ничего не означает.

   — Письма сыну · книга
7. «

   Это богатство душевное — отдать людям другим, чтобы они тоже были лучше, чище, умнее, добрее. Ты люби своих близких, как они тебя любят. Ты же знаешь, какое это богатство — любовь! Любовь может такое, что даже и представить себе невозможно. Любовь всё и всех преображает.

   Это богатство душевное — отдать людям другим, чтобы они тоже были лучше, чище, умнее, добрее. Ты люби своих близких, как они тебя любят. Ты же знаешь, какое это богатство — любовь! Любовь может такое, что даже и представить себе невозможно. Любовь всё и всех преображает.
8. «

   Сердце замирает не только тогда, когда тебя ударят, а ты не ответишь, сердце замирает, когда вдруг чувствуешь, что ты можешь что-то сделать.

   Сердце замирает не только тогда, когда тебя ударят, а ты не ответишь, сердце замирает, когда вдруг чувствуешь, что ты можешь что-то сделать.

   — Письма сыну · книга
9. «

   Человек и человеческая память — это не сундук со старьём. Мы помним то, что не теряет для нас смысла, ведь так?

   Человек и человеческая память — это не сундук со старьём. Мы помним то, что не теряет для нас смысла, ведь так?
10. «

    Сразу видно, какая эта сила — любовь. Один большой поэт, Борис Леонидович Пастернак, сказал: «Все мы стали людьми лишь в той мере, в какой людей любили и имели случай любить». Может, это кажется, очень сложным. Иногда слышится, как взрослые говорят ребёнку: «Вот вырастешь, узнаешь, что такое любовь». Мне кажется, это ошибка. Пока человек вырастет, сердце его может превратиться в камень, не дай бог, в лёд. А, по-моему, любовь — это вдохновение, душевное вдохновение, которое посещает всех. И старых, и малых. Вот ты попробуй быть внимательным и помнить о сердце, которое волнуется, которое болит... и тогда всё вокруг, поверь, меняется.

    Сразу видно, какая эта сила — любовь. Один большой поэт, Борис Леонидович Пастернак, сказал: «Все мы стали людьми лишь в той мере, в какой людей любили и имели случай любить». Может, это кажется, очень сложным. Иногда слышится, как взрослые говорят ребёнку: «Вот вырастешь, узнаешь, что такое любовь». Мне кажется, это ошибка. Пока человек вырастет, сердце его может превратиться в камень, не дай бог, в лёд. А, по-моему, любовь — это вдохновение, душевное вдохновение, которое посещает всех. И старых, и малых. Вот ты попробуй быть внимательным и помнить о сердце, которое волнуется, которое болит... и тогда всё вокруг, поверь, меняется.
11. «

    Умом дорожить надо. И если сейчас его хорошо использовать, можно приобрести много хороших, я бы даже сказал, много отличных привычек. И тогда, сам знаешь, полный порядок. Смотри по сторонам, смотри в оба, узнавай новое, новое, новое... И когда много нового узнаешь, то ум растёт! Это для него вроде как каша овсяная, гречневая или яичница.

    Умом дорожить надо. И если сейчас его хорошо использовать, можно приобрести много хороших, я бы даже сказал, много отличных привычек. И тогда, сам знаешь, полный порядок. Смотри по сторонам, смотри в оба, узнавай новое, новое, новое... И когда много нового узнаешь, то ум растёт! Это для него вроде как каша овсяная, гречневая или яичница.
12. «

    Выше законов может быть любовь! Выше права — милость! Выше справедливости — прощение. Этого достаточно, чтобы не опускаться ниже человеческого уровня.

    Выше законов может быть любовь! Выше права — милость! Выше справедливости — прощение. Этого достаточно, чтобы не опускаться ниже человеческого уровня.
13. «

    Одиночество – чувство горькое, но иногда полезно в душу свою посмотреть, а раз в себя смотришь – что-то ты там находишь.

    Одиночество – чувство горькое, но иногда полезно в душу свою посмотреть, а раз в себя смотришь – что-то ты там находишь.

    — Письма сыну · книга
14. «

    Я удивляюсь людям, которые помнят факты. Я запоминаю ощущения.

    Я удивляюсь людям, которые помнят факты. Я запоминаю ощущения.

    — Письма сыну · книга
15. «

    Страшно в искусстве самодовольство, которое всё отвергает.

    Страшно в искусстве самодовольство, которое всё отвергает.
16. «

    Больше всего в людях я ценю доброту, душевность. Доброта, по-моему, начало всех начал, отличительный признак человека. В героях я тоже прежде всего ищу способность к добру, стремление делать добро, и, если это есть, я уже верю, что роль получится. Вообще-то, я думаю, совсем неспособных к добру людей нет. Бывает, что человек ожесточился и ему кажется, что в душе его нет места для доброты, но это ошибка, это временно: не совершая добрых дел, человек чувствует себя неуютно в этом мире.

    Больше всего в людях я ценю доброту, душевность. Доброта, по-моему, начало всех начал, отличительный признак человека. В героях я тоже прежде всего ищу способность к добру, стремление делать добро, и, если это есть, я уже верю, что роль получится. Вообще-то, я думаю, совсем неспособных к добру людей нет. Бывает, что человек ожесточился и ему кажется, что в душе его нет места для доброты, но это ошибка, это временно: не совершая добрых дел, человек чувствует себя неуютно в этом мире.

    — Письма сыну · книга
17. «

    В нашем актёрском деле кто вверх, кто вниз. И счастье, и радость, и горе — они пополам всегда. И поэтому всё равно, думай или не думай, лучше Чехова не скажешь: «Неси, свой крест и веруй». В своё призвание, в свой труд. Не вменяй делу жизни своей никогда. И может быть, воздастся. А может быть, и нет.

    В нашем актёрском деле кто вверх, кто вниз. И счастье, и радость, и горе — они пополам всегда. И поэтому всё равно, думай или не думай, лучше Чехова не скажешь: «Неси, свой крест и веруй». В своё призвание, в свой труд. Не вменяй делу жизни своей никогда. И может быть, воздастся. А может быть, и нет.
18. «

    Доверчивость в жизни — это ещё умение не озлобиться, хотя много вокруг таких, кто может сказать или сделать больно.

    Доверчивость в жизни — это ещё умение не озлобиться, хотя много вокруг таких, кто может сказать или сделать больно.

    — Письма сыну · книга
19. «

    Страх – это ещё не слабость. Вот если страх заставляет тебя отступить, если ты бережёшь свои силы и в результате уменьшаешься сам – это слабость.

    Страх – это ещё не слабость. Вот если страх заставляет тебя отступить, если ты бережёшь свои силы и в результате уменьшаешься сам – это слабость.

    — Письма сыну · книга
20. «

    Я был на гастролях в Германии. Простудился. Кашлял. Меня повезли к врачу делать рентген. Я вылез из машины — и упал. Это, как потом выяснилось, меня схватил инфаркт. Сильный, мощный. Что-то разорвалось внутри сердца. Была клиническая смерть. Меня подтащили к приборам, подключили. Ну вроде бы работает сердце. Отняли приборы. А у меня — второй инфаркт. Сыну моему обо мне сказали: разговаривай с ним, зови его, услышит тебя — вернется. Видно, я не был тогда готов к смерти. Девять дней — до операции, девятнадцать дней — после; короче, двадцать восемь дней я неизвестно где блуждал. Но все-таки меня немцы спасли. И я счастлив, что они меня спасли. Немцы говорили мне, что видели «Белорусский вокзал». И что были потрясены. ... Многие этого не понимают, но главное, что мы — живы. Мы живем. И где-то есть нормальные умные люди, которые занимаются своим делом, а не выясняют отношения, как власти. Эти люди беспокоятся, чтобы всем было хорошо. Так не бывает, чтобы наверху все были образованными и умными. Вот они и дерутся. Да если бы от этих драк была хоть какая–то польза людям — пусть бы они поубивали друг друга! Но ведь этого не происходит...

    Я был на гастролях в Германии. Простудился. Кашлял. Меня повезли к врачу делать рентген. Я вылез из машины — и упал. Это, как потом выяснилось, меня схватил инфаркт. Сильный, мощный. Что-то разорвалось внутри сердца. Была клиническая смерть. Меня подтащили к приборам, подключили. Ну вроде бы работает сердце. Отняли приборы. А у меня — второй инфаркт. Сыну моему обо мне сказали: разговаривай с ним, зови его, услышит тебя — вернется. Видно, я не был тогда готов к смерти. Девять дней — до операции, девятнадцать дней — после; короче, двадцать восемь дней я неизвестно где блуждал. Но все-таки меня немцы спасли. И я счастлив, что они меня спасли. Немцы говорили мне, что видели «Белорусский вокзал». И что были потрясены. ... Многие этого не понимают, но главное, что мы — живы. Мы живем. И где-то есть нормальные умные люди, которые занимаются своим делом, а не выясняют отношения, как власти. Эти люди беспокоятся, чтобы всем было хорошо. Так не бывает, чтобы наверху все были образованными и умными. Вот они и дерутся. Да если бы от этих драк была хоть какая–то польза людям — пусть бы они поубивали друг друга! Но ведь этого не происходит...