47 известных цитат Евгеного Павловича Леонова

Подборка из 47 цитат Евгеного Павловича Леонова: от иронии до философии. Листайте и выбирайте своё.

1. «

   Ты знаешь, это какое богатство – любовь. Правда, некоторые считают, что моя любовь какая-то не такая и от нее, мол, один вред.

   Ты знаешь, это какое богатство – любовь. Правда, некоторые считают, что моя любовь какая-то не такая и от нее, мол, один вред.

   — Письма сыну · книга
2. «

   Когда выйдешь в поле и ветер треплет колосья пшеницы, кажется, мир погрузился в тишину, все иные звуки пропали, а эта песнь ветра специально ласкает ухо, чтобы ты оглянулся и понял, какая кругом тишина. Или в лесу перелетит птичка с дерева на дерево, хрустнет лист под ногой, и ты слышишь, как тихо, как торжественно спокоен лес. И морская волна бьется мерно так, с музыкальным счетом, о берег, чтобы слышал человек тишину… Много удивительного придумала природа, чтобы помочь нам услышать и полюбить тишину. А когда одинокий лыжник пересекает снежное поле, какая кругом стоит тишина. Одетая снегом земля наша так красива, только руками разведёшь…

   Когда выйдешь в поле и ветер треплет колосья пшеницы, кажется, мир погрузился в тишину, все иные звуки пропали, а эта песнь ветра специально ласкает ухо, чтобы ты оглянулся и понял, какая кругом тишина. Или в лесу перелетит птичка с дерева на дерево, хрустнет лист под ногой, и ты слышишь, как тихо, как торжественно спокоен лес. И морская волна бьется мерно так, с музыкальным счетом, о берег, чтобы слышал человек тишину… Много удивительного придумала природа, чтобы помочь нам услышать и полюбить тишину. А когда одинокий лыжник пересекает снежное поле, какая кругом стоит тишина. Одетая снегом земля наша так красива, только руками разведёшь…

   — Письма сыну · книга
3. «

   Мы должны быть друг к другу добрее, должны всё-таки помнить о Боге. Он должен быть для кого-то на небе, а для кого-то в сердце. В своём собственном. И этот Бог в тебе самом не позволит тебе совершить мерзкий поступок.

   Мы должны быть друг к другу добрее, должны всё-таки помнить о Боге. Он должен быть для кого-то на небе, а для кого-то в сердце. В своём собственном. И этот Бог в тебе самом не позволит тебе совершить мерзкий поступок.
4. «

   Я удивляюсь людям, которые помнят факты. Я запоминаю ощущения.

   Я удивляюсь людям, которые помнят факты. Я запоминаю ощущения.

   — Письма сыну · книга
5. «

   Не за спасибо человек помогает человеку, а просто потому, что проникается сочувствием, проявляет участие к судьбе другого человека. Это так естественно. Если ты сегодня еще не можешь никому помочь, ты хотя бы умей в душе своей вырастить и сберечь благодарность к тем, кто тебе помогает. Это не для того вовсе, чтобы вернуть человеку свой моральный долг: «Ты – мне, я – тебе», это грустное производит впечатление. Я полагаю, что благородный человек захочет помочь другому, когда сможет, ибо благодарность делает его чувствительным к чужим заботам и бедам.

   Не за спасибо человек помогает человеку, а просто потому, что проникается сочувствием, проявляет участие к судьбе другого человека. Это так естественно. Если ты сегодня еще не можешь никому помочь, ты хотя бы умей в душе своей вырастить и сберечь благодарность к тем, кто тебе помогает. Это не для того вовсе, чтобы вернуть человеку свой моральный долг: «Ты – мне, я – тебе», это грустное производит впечатление. Я полагаю, что благородный человек захочет помочь другому, когда сможет, ибо благодарность делает его чувствительным к чужим заботам и бедам.

   — Письма сыну · книга
6. «

   Бывает достаточно всего одного доброго слова, чтобы почувствовать себя окрылённым. И очень важно, чтобы это слово было сказано при жизни человека.

   Бывает достаточно всего одного доброго слова, чтобы почувствовать себя окрылённым. И очень важно, чтобы это слово было сказано при жизни человека.
7. «

   Сразу видно, какая эта сила — любовь. Один большой поэт, Борис Леонидович Пастернак, сказал: «Все мы стали людьми лишь в той мере, в какой людей любили и имели случай любить». Может, это кажется, очень сложным. Иногда слышится, как взрослые говорят ребёнку: «Вот вырастешь, узнаешь, что такое любовь». Мне кажется, это ошибка. Пока человек вырастет, сердце его может превратиться в камень, не дай бог, в лёд. А, по-моему, любовь — это вдохновение, душевное вдохновение, которое посещает всех. И старых, и малых. Вот ты попробуй быть внимательным и помнить о сердце, которое волнуется, которое болит... и тогда всё вокруг, поверь, меняется.

   Сразу видно, какая эта сила — любовь. Один большой поэт, Борис Леонидович Пастернак, сказал: «Все мы стали людьми лишь в той мере, в какой людей любили и имели случай любить». Может, это кажется, очень сложным. Иногда слышится, как взрослые говорят ребёнку: «Вот вырастешь, узнаешь, что такое любовь». Мне кажется, это ошибка. Пока человек вырастет, сердце его может превратиться в камень, не дай бог, в лёд. А, по-моему, любовь — это вдохновение, душевное вдохновение, которое посещает всех. И старых, и малых. Вот ты попробуй быть внимательным и помнить о сердце, которое волнуется, которое болит... и тогда всё вокруг, поверь, меняется.
8. «

   Сердце замирает не только тогда, когда тебя ударят, а ты не ответишь, сердце замирает, когда вдруг чувствуешь, что ты можешь что-то сделать.

   Сердце замирает не только тогда, когда тебя ударят, а ты не ответишь, сердце замирает, когда вдруг чувствуешь, что ты можешь что-то сделать.

   — Письма сыну · книга
9. «

   Актёр — лицедей, делающий чужие лица, или человек, который свое лицо проявляет в каждой роли? Вообще я думаю: и то и то — искусство. Мне ближе второе — своё лицо совать в разные ситуации. И свою душу, и сердце, и тело, и голос свой. Но не это главное. После того как я ушел из Театра Маяковского, Ванюшина никто не мог играть, царя Креопа в Театре Станиславского после меня никто не сыграл. Не потому, что я такой блестящий, а просто потому, что это мною было рождено...

   Актёр — лицедей, делающий чужие лица, или человек, который свое лицо проявляет в каждой роли? Вообще я думаю: и то и то — искусство. Мне ближе второе — своё лицо совать в разные ситуации. И свою душу, и сердце, и тело, и голос свой. Но не это главное. После того как я ушел из Театра Маяковского, Ванюшина никто не мог играть, царя Креопа в Театре Станиславского после меня никто не сыграл. Не потому, что я такой блестящий, а просто потому, что это мною было рождено...
10. «

    Если я еду куда-нибудь, я не скучаю, потому что беседую сам с собой. В поезде кто книжку, кто что, а я вытаращусь в окно и начинаю о чем-то думать, о своей жизни.

    Если я еду куда-нибудь, я не скучаю, потому что беседую сам с собой. В поезде кто книжку, кто что, а я вытаращусь в окно и начинаю о чем-то думать, о своей жизни.

    — Письма сыну · книга
11. «

    Доверчивость в жизни — это ещё умение не озлобиться, хотя много вокруг таких, кто может сказать или сделать больно.

    Доверчивость в жизни — это ещё умение не озлобиться, хотя много вокруг таких, кто может сказать или сделать больно.

    — Письма сыну · книга
12. «

    Обиды вообще не следует копить, не большое, как говорится, богатство.

    Обиды вообще не следует копить, не большое, как говорится, богатство.

    — Письма сыну · книга
13. «

    Раньше я расстраивался, когда слышал о себе небылицы, начинал обьяснять, а сейчас я не объясняю, но возникает какая-то боль. Никогда я этого вслух не высказываю, но обиды бередят сердце, ранят. Я теряюсь, когда на меня нападает какая-то сила, против которой я не могу ничего сделать. И все же поверь, проходит несколько дней, и я забываю обиду, и по-новому начинается жизнь.

    Раньше я расстраивался, когда слышал о себе небылицы, начинал обьяснять, а сейчас я не объясняю, но возникает какая-то боль. Никогда я этого вслух не высказываю, но обиды бередят сердце, ранят. Я теряюсь, когда на меня нападает какая-то сила, против которой я не могу ничего сделать. И все же поверь, проходит несколько дней, и я забываю обиду, и по-новому начинается жизнь.

    — Письма сыну · книга
14. «

    Важно только понимать, что плохое — плохо, не удалось, — тогда можно идти дальше, и что-нибудь обязательно получится.

    Важно только понимать, что плохое — плохо, не удалось, — тогда можно идти дальше, и что-нибудь обязательно получится.

    — Письма сыну · книга
15. «

    Это богатство душевное — отдать людям другим, чтобы они тоже были лучше, чище, умнее, добрее. Ты люби своих близких, как они тебя любят. Ты же знаешь, какое это богатство — любовь! Любовь может такое, что даже и представить себе невозможно. Любовь всё и всех преображает.

    Это богатство душевное — отдать людям другим, чтобы они тоже были лучше, чище, умнее, добрее. Ты люби своих близких, как они тебя любят. Ты же знаешь, какое это богатство — любовь! Любовь может такое, что даже и представить себе невозможно. Любовь всё и всех преображает.
16. «

    Тишина, которая возникает во мне, в тебе, в нас, когда не слышишь шума, сидишь, думаешь, погружаешься в себя — это внутренняя тишина, она не связана с шумом на улице, она в самом себе. Только очень редкие, очень развитые люди способны организовать такую свою тишину. Но для этого тоже надо сначала научиться слышать, видеть тишину, чувствовать.

    Тишина, которая возникает во мне, в тебе, в нас, когда не слышишь шума, сидишь, думаешь, погружаешься в себя — это внутренняя тишина, она не связана с шумом на улице, она в самом себе. Только очень редкие, очень развитые люди способны организовать такую свою тишину. Но для этого тоже надо сначала научиться слышать, видеть тишину, чувствовать.

    — Письма сыну · книга
17. «

    Есть города, в которых не чувствуешь себя чужим, хотя впервые ступил на их площадь. И чем это объясняется, не знаю. На улице слышу грузинскую речь, из репродуктора доносится чуть грустная грузинская мелодия, в метро не сразу нахожу надписи на русском, но не чувствую себя отдельно, отстраненным, одиноким. Все вокруг особенное, новое, красивое, но принадлежит всем, кто видит и понимает эту красоту. Впрочем, странно, сейчас подумал, это ведь общая истина: и в искусстве, и в жизни все прекрасное принадлежит тому, кто способен видеть и чувствовать.

    Есть города, в которых не чувствуешь себя чужим, хотя впервые ступил на их площадь. И чем это объясняется, не знаю. На улице слышу грузинскую речь, из репродуктора доносится чуть грустная грузинская мелодия, в метро не сразу нахожу надписи на русском, но не чувствую себя отдельно, отстраненным, одиноким. Все вокруг особенное, новое, красивое, но принадлежит всем, кто видит и понимает эту красоту. Впрочем, странно, сейчас подумал, это ведь общая истина: и в искусстве, и в жизни все прекрасное принадлежит тому, кто способен видеть и чувствовать.

    — Письма сыну · книга
18. «

    Тишина – это уважение людей друг к другу, это нежность и любовь. Как я люблю дома, где говорят тихо, даже дети не кричат без причины… Сохранить тишину, покой в своём доме – значит установить в нём климат уважения.

    Тишина – это уважение людей друг к другу, это нежность и любовь. Как я люблю дома, где говорят тихо, даже дети не кричат без причины… Сохранить тишину, покой в своём доме – значит установить в нём климат уважения.
19. «

    В моей жизни бывало так, что меня обижали, как мне кажется, напрасно, незаслуженно. А у меня такая воля, что, если человек меня обидел, я его исключу из своей жизни, я могу с ним здороваться и разговаривать, но он для меня как человек уже не существует...

    В моей жизни бывало так, что меня обижали, как мне кажется, напрасно, незаслуженно. А у меня такая воля, что, если человек меня обидел, я его исключу из своей жизни, я могу с ним здороваться и разговаривать, но он для меня как человек уже не существует...
20. «

    Я был на гастролях в Германии. Простудился. Кашлял. Меня повезли к врачу делать рентген. Я вылез из машины — и упал. Это, как потом выяснилось, меня схватил инфаркт. Сильный, мощный. Что-то разорвалось внутри сердца. Была клиническая смерть. Меня подтащили к приборам, подключили. Ну вроде бы работает сердце. Отняли приборы. А у меня — второй инфаркт. Сыну моему обо мне сказали: разговаривай с ним, зови его, услышит тебя — вернется. Видно, я не был тогда готов к смерти. Девять дней — до операции, девятнадцать дней — после; короче, двадцать восемь дней я неизвестно где блуждал. Но все-таки меня немцы спасли. И я счастлив, что они меня спасли. Немцы говорили мне, что видели «Белорусский вокзал». И что были потрясены. ... Многие этого не понимают, но главное, что мы — живы. Мы живем. И где-то есть нормальные умные люди, которые занимаются своим делом, а не выясняют отношения, как власти. Эти люди беспокоятся, чтобы всем было хорошо. Так не бывает, чтобы наверху все были образованными и умными. Вот они и дерутся. Да если бы от этих драк была хоть какая–то польза людям — пусть бы они поубивали друг друга! Но ведь этого не происходит...

    Я был на гастролях в Германии. Простудился. Кашлял. Меня повезли к врачу делать рентген. Я вылез из машины — и упал. Это, как потом выяснилось, меня схватил инфаркт. Сильный, мощный. Что-то разорвалось внутри сердца. Была клиническая смерть. Меня подтащили к приборам, подключили. Ну вроде бы работает сердце. Отняли приборы. А у меня — второй инфаркт. Сыну моему обо мне сказали: разговаривай с ним, зови его, услышит тебя — вернется. Видно, я не был тогда готов к смерти. Девять дней — до операции, девятнадцать дней — после; короче, двадцать восемь дней я неизвестно где блуждал. Но все-таки меня немцы спасли. И я счастлив, что они меня спасли. Немцы говорили мне, что видели «Белорусский вокзал». И что были потрясены. ... Многие этого не понимают, но главное, что мы — живы. Мы живем. И где-то есть нормальные умные люди, которые занимаются своим делом, а не выясняют отношения, как власти. Эти люди беспокоятся, чтобы всем было хорошо. Так не бывает, чтобы наверху все были образованными и умными. Вот они и дерутся. Да если бы от этих драк была хоть какая–то польза людям — пусть бы они поубивали друг друга! Но ведь этого не происходит...