26 цитат Франца Вертфоллен: цитаты о любви про любовь, время и выбор

Франц Вертфоллен: цитаты о любви — автор, чьи слова цитируют десятилетиями. Мы выбрали 26 цитат: коротко, точно, без воды.

1. «

   Люди, живущие из страха, не способные на любовь и зрячесть, будут везде наталкиваться на сталь, потому что иное отношение к ним неэффективно. Люди, способные на любовь и зрячесть, в ком угодно разбудят к себе живое отношение.

   Люди, живущие из страха, не способные на любовь и зрячесть, будут везде наталкиваться на сталь, потому что иное отношение к ним неэффективно. Люди, способные на любовь и зрячесть, в ком угодно разбудят к себе живое отношение.

   — Франц Вертфоллен
2. «

   Я всегда уважал в тебе твой attitude: oooh, that's the boy that I want. Не мужчины выбирали тебя — ты их. Потому что у тебя были глаза. И достоинство. Не их ущемленная гордыня лысых обезьян, но достоинство, ты выбирала себе людей не «ой, мамочки, кажется, я нравлюсь! Значит, он нравится мне». Ты просто выбирала лучшего И добивалась его.

   Я всегда уважал в тебе твой attitude: oooh, that's the boy that I want. Не мужчины выбирали тебя — ты их. Потому что у тебя были глаза. И достоинство. Не их ущемленная гордыня лысых обезьян, но достоинство, ты выбирала себе людей не «ой, мамочки, кажется, я нравлюсь! Значит, он нравится мне». Ты просто выбирала лучшего И добивалась его.

   — Франц Вертфоллен · книга
3. «

   Склоняйтесь, склоняйтесь, ибо вот она жажда моя, расступитесь и дайте место существу легче пери любых, ибо взор мой на ней. И не оторвать его. А если нет во мне сердца, я сделаю слепок для ладоней её.

   Склоняйтесь, склоняйтесь, ибо вот она жажда моя, расступитесь и дайте место существу легче пери любых, ибо взор мой на ней. И не оторвать его. А если нет во мне сердца, я сделаю слепок для ладоней её.

   — Франц Вертфоллен · книга
4. «

   Счастье – самое томное, алое самое из признаний в любви всем, кого пережил.

   Счастье – самое томное, алое самое из признаний в любви всем, кого пережил.

   — Франц Вертфоллен · книга
5. «

   О, зайка, счастье тебя украшает лучше любых монист, лучше любой фигуры: неотразимы счастливые люди.

   О, зайка, счастье тебя украшает лучше любых монист, лучше любой фигуры: неотразимы счастливые люди.

   — Франц Вертфоллен
6. «

   А ты, солнышко, звездочка яркая Андалусии, пляши! Пляши, мореночка, и говори мне именно так – глаза по-рысьи сужая – «небо моё, врата рая лежат у тебя в горсти».

   А ты, солнышко, звездочка яркая Андалусии, пляши! Пляши, мореночка, и говори мне именно так – глаза по-рысьи сужая – «небо моё, врата рая лежат у тебя в горсти».

   — Франц Вертфоллен · книга
7. «

   Так далеко в океане — дальше, чем и сказать нельзя, На заре чего-то самого раннего меня разбудили твои глаза, И теперь я маленький призрак — в мире, где больше никого нет, И где вовсе нечего делать, как только идти за тобою вслед.

   Так далеко в океане — дальше, чем и сказать нельзя, На заре чего-то самого раннего меня разбудили твои глаза, И теперь я маленький призрак — в мире, где больше никого нет, И где вовсе нечего делать, как только идти за тобою вслед.

   — Франц Вертфоллен · книга
8. «

   Любовь, Нора, не падает с неба. Её не заключают на небесах, она – не судьба. В любви очень четкие математические законы. Невозможно любить уродов. Уроды живут с уродами, потому что не колют друг другу глаз. Уроды цепляются за уродов, потому что – гордыня, страхи, хуйня про одиночество. Потому что – а с кем еще? Кто еще тебя вот такого урода будет терпеть, если не этот урод, с которым вы якобы чуть подпритерлись. Уроды цепляют уродов, живут в сраче – физическом и душевном. И обеспечивают друг другу верные порции страданий, заслуженные порции. Но это всё не любовь. Это цирк уродов.

   Любовь, Нора, не падает с неба. Её не заключают на небесах, она – не судьба. В любви очень четкие математические законы. Невозможно любить уродов. Уроды живут с уродами, потому что не колют друг другу глаз. Уроды цепляются за уродов, потому что – гордыня, страхи, хуйня про одиночество. Потому что – а с кем еще? Кто еще тебя вот такого урода будет терпеть, если не этот урод, с которым вы якобы чуть подпритерлись. Уроды цепляют уродов, живут в сраче – физическом и душевном. И обеспечивают друг другу верные порции страданий, заслуженные порции. Но это всё не любовь. Это цирк уродов.

   — Франц Вертфоллен · книга
9. «

   НОРА: А зачем вы женились на идиотке? ФРАНЦ: Я женился не на идиотке. Я женился на девушке с хорошим вкусом, явно умнее среднего, пусть еще не совсем проснувшейся, говорившей мне на колокольне в Вероне, что будь я германским рабом в Древнем Риме и закончи я головой на пике, ей бы и жить не надо было. А вот за кого выходили вы? НОРА: Я не знаю. ФРАНЦ: Вы всегда так легкомысленно подбираете мужей?

   НОРА: А зачем вы женились на идиотке? ФРАНЦ: Я женился не на идиотке. Я женился на девушке с хорошим вкусом, явно умнее среднего, пусть еще не совсем проснувшейся, говорившей мне на колокольне в Вероне, что будь я германским рабом в Древнем Риме и закончи я головой на пике, ей бы и жить не надо было. А вот за кого выходили вы? НОРА: Я не знаю. ФРАНЦ: Вы всегда так легкомысленно подбираете мужей?

   — Франц Вертфоллен · книга
10. «

    Люди живут вовсе не прошлым, не обидой, не гордостью,

    Люди живут вовсе не прошлым, не обидой, не гордостью,

    — Франц Вертфоллен · книга
11. «

    Кто люди, если не шлюхи, радостно, звонко, игриво схлопывающие бриллиантовые каблучки со столь грустным – «люби меня!», брошенным богу, «люби, motherfucker!», раскрашивающие эскизы собственных платьев темно-зеленым, «why don't you love me?!», пока бог слишком занят войной и любовью.

    Кто люди, если не шлюхи, радостно, звонко, игриво схлопывающие бриллиантовые каблучки со столь грустным – «люби меня!», брошенным богу, «люби, motherfucker!», раскрашивающие эскизы собственных платьев темно-зеленым, «why don't you love me?!», пока бог слишком занят войной и любовью.

    — Франц Вертфоллен · книга
12. «

    И то, как она наклонила свою макушку к его плечу, то как он держал её руку, как она держалась за его локоть, то как они говорили – это подделать нельзя. Кому в кино – минута съемки – сыграть легко. Лежишь и не дергаешься. Кому в жизни сыграть невозможно. Но более всего – невозможно подделать любовь. Потому что искренность не подделать. Жизнь сыграть невозможно. Её можно только жалко имитировать. Увечность тела, на самом деле, куда незаметнее увечности души. Мы все калеки, поэтому привыкаем. Но когда видишь перед собой здоровую душу. Видишь это свечение, ты понимаешь: такое подделать нельзя. Их слова дышали, потому что дышали они. Оба. Живые. Красивые. И весь мир раскатывался перед ними скатертью-самобранкой, бери – не хочу. И это было правильно, потому что только такие существа и способны наполнять мир жизнью. Когда они ушли, кабинет еще долго звенел колоколами Бретани, прибоем Канн, кружил вальсами Штрауса. И было так хорошо, так спокойно, как не бывает на Земле. Как не бывает ни в книгах, ни в кино, разве что в музыке и то на обидно короткие моменты, когда по несовершенным человеческим нотам вдруг разливается благодать.

    И то, как она наклонила свою макушку к его плечу, то как он держал её руку, как она держалась за его локоть, то как они говорили – это подделать нельзя. Кому в кино – минута съемки – сыграть легко. Лежишь и не дергаешься. Кому в жизни сыграть невозможно. Но более всего – невозможно подделать любовь. Потому что искренность не подделать. Жизнь сыграть невозможно. Её можно только жалко имитировать. Увечность тела, на самом деле, куда незаметнее увечности души. Мы все калеки, поэтому привыкаем. Но когда видишь перед собой здоровую душу. Видишь это свечение, ты понимаешь: такое подделать нельзя. Их слова дышали, потому что дышали они. Оба. Живые. Красивые. И весь мир раскатывался перед ними скатертью-самобранкой, бери – не хочу. И это было правильно, потому что только такие существа и способны наполнять мир жизнью. Когда они ушли, кабинет еще долго звенел колоколами Бретани, прибоем Канн, кружил вальсами Штрауса. И было так хорошо, так спокойно, как не бывает на Земле. Как не бывает ни в книгах, ни в кино, разве что в музыке и то на обидно короткие моменты, когда по несовершенным человеческим нотам вдруг разливается благодать.

    — Франц Вертфоллен · книга
13. «

    Если б жила, я б не правильной быть хотела, а… а вот живой. Я б не боялась признаться себе: этот человек за две встречи стал моим счастьем. Я живу встречами с ним, и без него мой мир – серость. Я б не боялась признаться тебе: вы гипнотизируете меня, господин барон, один ваш шепот выводит мои нервные окончания из строя. Я б не боялась спросить тебя там в Вероне – в чем дело? Я ясно вижу, ты не хочешь жениться, в чем дело? И могла бы то разрешить. Я б не боялась чувствовать всё, как живые чувствуют – ужас, боль, нежность, зависть.

    Если б жила, я б не правильной быть хотела, а… а вот живой. Я б не боялась признаться себе: этот человек за две встречи стал моим счастьем. Я живу встречами с ним, и без него мой мир – серость. Я б не боялась признаться тебе: вы гипнотизируете меня, господин барон, один ваш шепот выводит мои нервные окончания из строя. Я б не боялась спросить тебя там в Вероне – в чем дело? Я ясно вижу, ты не хочешь жениться, в чем дело? И могла бы то разрешить. Я б не боялась чувствовать всё, как живые чувствуют – ужас, боль, нежность, зависть.

    — Франц Вертфоллен · книга
14. «

    Люблю преданность сфинксов. По скандинавским легендам, по китайским, забавно, тоже – хульдры и лисы влюбляются только раз. И только в богов, но это такая любовь. No pressure in the world could break it, not even God himself. И они делают – не болтают, не чахнут, не страдают, но делают. И сфинксы бесстрашны, даже умирая от страха, они будут нырять за вами, умирая даже, они наслаждаются.

    Люблю преданность сфинксов. По скандинавским легендам, по китайским, забавно, тоже – хульдры и лисы влюбляются только раз. И только в богов, но это такая любовь. No pressure in the world could break it, not even God himself. И они делают – не болтают, не чахнут, не страдают, но делают. И сфинксы бесстрашны, даже умирая от страха, они будут нырять за вами, умирая даже, они наслаждаются.

    — Франц Вертфоллен · книга
15. «

    Нет иных контрактов в этом мире, как только контракт, основанный на любви и на чести. А других договоров быть не может, потому что всё остальное — мимолëтно. Всё остальное рушится легко.

    Нет иных контрактов в этом мире, как только контракт, основанный на любви и на чести. А других договоров быть не может, потому что всё остальное — мимолëтно. Всё остальное рушится легко.

    — Франц Вертфоллен · книга
16. «

    Любовь – не подарок божий – математика и работа, красноречие и муштра, в них и сорняка не выползет без тебя, без того, чтобы ты его там посеял.

    Любовь – не подарок божий – математика и работа, красноречие и муштра, в них и сорняка не выползет без тебя, без того, чтобы ты его там посеял.

    — Франц Вертфоллен
17. «

    You don’t need any pacing when love is your life. When you make love, the pace is just natural, you don’t pace yourself, you don’t dry yourself, making love.

    You don’t need any pacing when love is your life. When you make love, the pace is just natural, you don’t pace yourself, you don’t dry yourself, making love.

    — Франц Вертфоллен · книга
18. «

    Мы валялись и смотрели на звезды.

    Мы валялись и смотрели на звезды.

    — Франц Вертфоллен · книга
19. «

    Неправильные вопросы, Фефа, вы задаете. Неправильные. Это не «меняет ли любовь кристаллические решетки?». Меняет. А если у тебя не сменит, тварь, так сдохнешь в аду собственного отчаяния, само существование становится тогда пыткой. Что жизнь, что смерть медленно, по кусочкам крохотным, наживую распиливают агонизирующие остатки тех, кто не утрудил себя изменениями, когда я по божественной доброте вдруг даю шанс. Меняет ли любовь…. Да. Когда мне надо – меняет. Вопрос, Фефа, не в том. Может ли любовь помочь марионеткам излечить кукловода?

    Неправильные вопросы, Фефа, вы задаете. Неправильные. Это не «меняет ли любовь кристаллические решетки?». Меняет. А если у тебя не сменит, тварь, так сдохнешь в аду собственного отчаяния, само существование становится тогда пыткой. Что жизнь, что смерть медленно, по кусочкам крохотным, наживую распиливают агонизирующие остатки тех, кто не утрудил себя изменениями, когда я по божественной доброте вдруг даю шанс. Меняет ли любовь…. Да. Когда мне надо – меняет. Вопрос, Фефа, не в том. Может ли любовь помочь марионеткам излечить кукловода?

    — Франц Вертфоллен · книга
20. «

    Самые большие трагедии случаются на человеческой неспособности понимать друг друга. И больше всего — на человеческой гордыне и глупости.

    Самые большие трагедии случаются на человеческой неспособности понимать друг друга. И больше всего — на человеческой гордыне и глупости.

    — Франц Вертфоллен · книга