30 цитат Франсуазы Саган: красивые цитаты для тех, кто любит думать

Подборка из 30 цитат Франсуазы Саган: красивые цитаты: от иронии до философии. Листайте и выбирайте своё.

1. «

   Любовь самая приятная, самая настоящая, самая правильная вещь на свете.

   Любовь самая приятная, самая настоящая, самая правильная вещь на свете.

   — Франсуаза Саган · книга
2. «

   Моя любовь была безумием. То, что называют безумием, для меня единственный разумный способ любить.

   Моя любовь была безумием. То, что называют безумием, для меня единственный разумный способ любить.

   — Франсуаза Саган
3. «

   Жизнь – это как волны в море. Одна несёт вверх, другая вниз.

   Жизнь – это как волны в море. Одна несёт вверх, другая вниз.

   — Франсуаза Саган · книга
4. «

   Она вдыхала такой родной запах Роже, запах табака и чувствовала, что она спасена. И что погибла.

   Она вдыхала такой родной запах Роже, запах табака и чувствовала, что она спасена. И что погибла.

   — Франсуаза Саган · книга
5. «

   Август пролетел как сон. Накануне первого сентября они легли спать в полночь. Бездельничавший целый месяц будильник Антуана был заведён на восемь часов. Антуан неподвижно лежал на спине, рука с зажжённой сигаретой свесилась с кровати. Начался дождь. Тяжёлые капли лениво спускались с небес и плюхались на асфальт. Антуану почему-то казалось, что дождь тёплый, а может, и солёный, как слёзы Люсиль, тихо скатывавшиеся из её глаз ему на щеку. Было бессмысленно спрашивать о причине этих слёз — что у облаков, что у Люсиль. Кончилось лето. Он знал, прошло самое прекрасное лето в их жизни.

   Август пролетел как сон. Накануне первого сентября они легли спать в полночь. Бездельничавший целый месяц будильник Антуана был заведён на восемь часов. Антуан неподвижно лежал на спине, рука с зажжённой сигаретой свесилась с кровати. Начался дождь. Тяжёлые капли лениво спускались с небес и плюхались на асфальт. Антуану почему-то казалось, что дождь тёплый, а может, и солёный, как слёзы Люсиль, тихо скатывавшиеся из её глаз ему на щеку. Было бессмысленно спрашивать о причине этих слёз — что у облаков, что у Люсиль. Кончилось лето. Он знал, прошло самое прекрасное лето в их жизни.

   — Франсуаза Саган · книга
6. «

   Наивный экстаз.

   Наивный экстаз.

   — Франсуаза Саган · книга
7. «

   Должно быть, смерть — это всего лишь голубоватый туман, нетрудное падение в провал.

   Должно быть, смерть — это всего лишь голубоватый туман, нетрудное падение в провал.

   — Франсуаза Саган · книга
8. «

   Он держал меня на руках, прижав к себе, моя голова лежала у него на плече. В эту минуту я его любила. Он был такой же золотистый, милый и нежный, как я сама, и он меня оберегал. Когда его губы нашли мои, я, как и он, задрожала от наслаждения — в нашем поцелуе не было ни угрызений, ни стыда, было только жадное, прерываемое шепотом узнавание. Потом я вырвалась и поплыла к лодке, которую сносило течением. Я окунула лицо в воду, чтобы прийти в себя, освежиться... Вода была зелёная. Меня захлестнуло чувство беззаботного, безоблачного счастья.

   Он держал меня на руках, прижав к себе, моя голова лежала у него на плече. В эту минуту я его любила. Он был такой же золотистый, милый и нежный, как я сама, и он меня оберегал. Когда его губы нашли мои, я, как и он, задрожала от наслаждения — в нашем поцелуе не было ни угрызений, ни стыда, было только жадное, прерываемое шепотом узнавание. Потом я вырвалась и поплыла к лодке, которую сносило течением. Я окунула лицо в воду, чтобы прийти в себя, освежиться... Вода была зелёная. Меня захлестнуло чувство беззаботного, безоблачного счастья.

   — Франсуаза Саган · книга
9. «

   Потом я растягивалась на берегу, зачерпывала целую горсть песка и, пропуская между пальцами желтоватую ласковую струйку, думала, что вот так же утекает время, что это нехитрая мысль и что нехитрые мысли приятны.

   Потом я растягивалась на берегу, зачерпывала целую горсть песка и, пропуская между пальцами желтоватую ласковую струйку, думала, что вот так же утекает время, что это нехитрая мысль и что нехитрые мысли приятны.

   — Франсуаза Саган · книга
10. «

    Ибо поиск счастья — это, быть может, и есть жизнь с постоянно присутствующей мыслью о смерти. Эта мысль, кстати, не самая для меня неприятная — лучший общий знаменатель всех дел человеческих.

    Ибо поиск счастья — это, быть может, и есть жизнь с постоянно присутствующей мыслью о смерти. Эта мысль, кстати, не самая для меня неприятная — лучший общий знаменатель всех дел человеческих.

    — Франсуаза Саган · книга
11. «

    Удивительно. Когда я вас сейчас поцеловал, у меня было впечатление... какое бывает, когда на кого-нибудь нечаянно натолкнёшься, и на мгновение я ощутил себя неловким, и неумелым, и невероятно юным, таким, каким я себя уже забыл, и вдруг мне показалось, что это и признак, и необходимое условие счастья... ощущение, что идёшь на невероятный риск.

    Удивительно. Когда я вас сейчас поцеловал, у меня было впечатление... какое бывает, когда на кого-нибудь нечаянно натолкнёшься, и на мгновение я ощутил себя неловким, и неумелым, и невероятно юным, таким, каким я себя уже забыл, и вдруг мне показалось, что это и признак, и необходимое условие счастья... ощущение, что идёшь на невероятный риск.

    — Франсуаза Саган · книга
12. «

    Платье не имеет никакого смысла, если оно не вселяет в мужчин желание снять его с вас.

    Платье не имеет никакого смысла, если оно не вселяет в мужчин желание снять его с вас.

    — Франсуаза Саган
13. «

    Любовь приносила мне не только вполне осязаемое физическое наслаждение; думая о ней, я испытывала что-то вроде наслаждения интеллектуального. В выражении «заниматься любовью» есть свое особое, чисто словесное очарование, которое отчуждает его от смысла. Меня пленяло сочетание материального, конкретного слова «заниматься» с поэтической абстракцией слова «любовь».

    Любовь приносила мне не только вполне осязаемое физическое наслаждение; думая о ней, я испытывала что-то вроде наслаждения интеллектуального. В выражении «заниматься любовью» есть свое особое, чисто словесное очарование, которое отчуждает его от смысла. Меня пленяло сочетание материального, конкретного слова «заниматься» с поэтической абстракцией слова «любовь».

    — Франсуаза Саган · книга
14. «

    Да, он был по-своему честен. Но не заключается ли честность в том, не в том ли единственно мыслимая честность в нашей путаной жизни, чтобы любить достаточно сильно, дать другому счастье. Даже отказавшись, если надо, от самых своих заветных теорий.

    Да, он был по-своему честен. Но не заключается ли честность в том, не в том ли единственно мыслимая честность в нашей путаной жизни, чтобы любить достаточно сильно, дать другому счастье. Даже отказавшись, если надо, от самых своих заветных теорий.

    — Франсуаза Саган · книга
15. «

    На дне я заметила вдруг восхитительную раковину — розовую с голубым. Я нырнула за ней и до самого обеда не выпускала её из рук, гладкую, обкатанную. Я решила, что это мой талисман и я буду хранить его до конца лета. Не знаю, как это вышло, что я её не потеряла, хотя всегда всё теряю. Сейчас я держу её в руке, розовую, тёплую, и мне хочется плакать.

    На дне я заметила вдруг восхитительную раковину — розовую с голубым. Я нырнула за ней и до самого обеда не выпускала её из рук, гладкую, обкатанную. Я решила, что это мой талисман и я буду хранить его до конца лета. Не знаю, как это вышло, что я её не потеряла, хотя всегда всё теряю. Сейчас я держу её в руке, розовую, тёплую, и мне хочется плакать.

    — Франсуаза Саган · книга
16. «

    Иногда он украдкой бросал на неё вопросительные взгляды. Люсиль была необычайно ленива. То, как мало ей нужно для счастья, её способность абсолютно ничего не делать, ни о чём не думать, её дар довольствоваться столь пустыми, бездеятельными, однообразными днями — все это казалось ему странным, почти чудовищным. Антуан знал, что она его любит и потому ей не бывает с ним скучно. Но он догадывался также, что подобный образ жизни вполне соответствует её натуре, тогда как для него эта пустота была временной паузой, данью страсти. Порой ему казалось, что рядом с ним не женщина, а непонятный зверек, неведомое растение, мандрагора.

    Иногда он украдкой бросал на неё вопросительные взгляды. Люсиль была необычайно ленива. То, как мало ей нужно для счастья, её способность абсолютно ничего не делать, ни о чём не думать, её дар довольствоваться столь пустыми, бездеятельными, однообразными днями — все это казалось ему странным, почти чудовищным. Антуан знал, что она его любит и потому ей не бывает с ним скучно. Но он догадывался также, что подобный образ жизни вполне соответствует её натуре, тогда как для него эта пустота была временной паузой, данью страсти. Порой ему казалось, что рядом с ним не женщина, а непонятный зверек, неведомое растение, мандрагора.

    — Франсуаза Саган · книга
17. «

    — Ты что, теперь разбираешься в моих чувствах лучше меня? — Не только теперь, а вот уже пятнадцать лет.

    — Ты что, теперь разбираешься в моих чувствах лучше меня? — Не только теперь, а вот уже пятнадцать лет.

    — Франсуаза Саган · книга
18. «

    Я не верю ни в течения, ни в разговоры об обновлении романа. Сколько ещё надо узнать о человеке! Я бы сравнила писателя с лесорубом. Дерево слишком огромно, чтобы тратить время на изучение топора. Литература — это Бальзак, в халате и с чашкой кофе, написавший: «И вдруг он увидел её, и влюбился в неё безумно, и умер у её ног, плача, и последняя слеза скатилась по его щеке»; это, конечно же, Пруст, это Достоевский, описавший эпилептические припадки князя Мышкина... Каждый писатель хочет быть Прустом. Это, по-моему, очевидно. Вот только Пруст был гений.

    Я не верю ни в течения, ни в разговоры об обновлении романа. Сколько ещё надо узнать о человеке! Я бы сравнила писателя с лесорубом. Дерево слишком огромно, чтобы тратить время на изучение топора. Литература — это Бальзак, в халате и с чашкой кофе, написавший: «И вдруг он увидел её, и влюбился в неё безумно, и умер у её ног, плача, и последняя слеза скатилась по его щеке»; это, конечно же, Пруст, это Достоевский, описавший эпилептические припадки князя Мышкина... Каждый писатель хочет быть Прустом. Это, по-моему, очевидно. Вот только Пруст был гений.

    — Франсуаза Саган · книга
19. «

    Писатель — дикий зверь, запертый в клетке наедине с собой. Он выглядывает — или не выглядывает — наружу в зависимости от того, находится ли у него на это время.

    Писатель — дикий зверь, запертый в клетке наедине с собой. Он выглядывает — или не выглядывает — наружу в зависимости от того, находится ли у него на это время.

    — Франсуаза Саган · книга
20. «

    Мне хотелось спрашивать у людей: «Вы влюблены?», «Что вы читаете?»

    Мне хотелось спрашивать у людей: «Вы влюблены?», «Что вы читаете?»

    — Франсуаза Саган · книга