202 цитаты Герберта Уэллса, ставших крылатыми

Ниже 202 цитаты Герберта Уэллса — из книг, писем и интервью. Каждую можно скопировать или сохранить картинкой.

1. «

   Удивительно, как мало человек может сделать один! Слегка пограбить, слегка ушибить кого-нибудь и всё!

   Удивительно, как мало человек может сделать один! Слегка пограбить, слегка ушибить кого-нибудь и всё!

   — Человек-невидимка · книга
2. «

   Голод — великий революционер.

   Голод — великий революционер.

   — В дни кометы · книга
3. «

   Он был всего лишь напористым и своекорыстным индивидом, не имевшем ни малейшего представления о долге гражданина, верности, преданности, чести и даже о храбрости.

   Он был всего лишь напористым и своекорыстным индивидом, не имевшем ни малейшего представления о долге гражданина, верности, преданности, чести и даже о храбрости.

   — Война в воздухе · книга
4. «

   Правда, надо признать, что с сумерками в эту долину опускались чары какого-то волшебного великолепия и окутывали её вплоть до утренней зари. Ужасающая бедность скрывалась, точно под вуалью; жалкие лачуги, торчащие дымовые трубы, клочки тощей растительности, окружённые плетнем из проволоки и дощечек от старых бочек, ржавые рубцы шахт, где добывалась железная руда, груды шлака из доменных печей — всё это словно исчезало; дым, пар и копоть от доменных печей, гончарных и дымогарных труб преображались и поглощались ночью. Насыщенный пылью воздух, душный и тяжёлый днём, превращался с заходом солнца в яркое волшебство красок: голубой, пурпурной, вишневой и кроваво-красной с удивительно прозрачными зелеными и желтыми полосами в темнеющем небе. Когда царственное солнце уходило на покой, каждая доменная печь спешила надеть на себя корону пламени; тёмные груды золы и угольной пыли мерцали дрожащими огнями, и каждая гончарня дерзко венчала себя ореолом света. Единое царство дня распадалось на тысячу мелких феодальных владений горящего угля. Остальные улицы в долине заявляли о себе слабо светящимися желтыми цепочками газовых фонарей, а на главных площадях и перекрёстках к ним примешивался зеленоватый свет и резкое холодное сияние фонарей электрических. Переплетающиеся линии железных дорог отмечали огнями места пересечений и вздымали прямоугольные созвездия красных и зелёных сигнальных звёзд. Поезда превращались в чёрных членистых огнедышащих змеев... А над всем этим высоко в небе, словно недостижимая и полузабытая мечта, сиял иной мир, вновь открытый Парлодом, не подчиненный ни солнцу, ни доменным печам, — мир звёзд.

   Правда, надо признать, что с сумерками в эту долину опускались чары какого-то волшебного великолепия и окутывали её вплоть до утренней зари. Ужасающая бедность скрывалась, точно под вуалью; жалкие лачуги, торчащие дымовые трубы, клочки тощей растительности, окружённые плетнем из проволоки и дощечек от старых бочек, ржавые рубцы шахт, где добывалась железная руда, груды шлака из доменных печей — всё это словно исчезало; дым, пар и копоть от доменных печей, гончарных и дымогарных труб преображались и поглощались ночью. Насыщенный пылью воздух, душный и тяжёлый днём, превращался с заходом солнца в яркое волшебство красок: голубой, пурпурной, вишневой и кроваво-красной с удивительно прозрачными зелеными и желтыми полосами в темнеющем небе. Когда царственное солнце уходило на покой, каждая доменная печь спешила надеть на себя корону пламени; тёмные груды золы и угольной пыли мерцали дрожащими огнями, и каждая гончарня дерзко венчала себя ореолом света. Единое царство дня распадалось на тысячу мелких феодальных владений горящего угля. Остальные улицы в долине заявляли о себе слабо светящимися желтыми цепочками газовых фонарей, а на главных площадях и перекрёстках к ним примешивался зеленоватый свет и резкое холодное сияние фонарей электрических. Переплетающиеся линии железных дорог отмечали огнями места пересечений и вздымали прямоугольные созвездия красных и зелёных сигнальных звёзд. Поезда превращались в чёрных членистых огнедышащих змеев... А над всем этим высоко в небе, словно недостижимая и полузабытая мечта, сиял иной мир, вновь открытый Парлодом, не подчиненный ни солнцу, ни доменным печам, — мир звёзд.

   — В дни кометы · книга
5. «

   Деньги больше чем какая-либо область жизненного обихода порождали коварство, подлое стремление хищнически наживаться на нуждах ближних. Утопия, как сейчас Земля, несла на себе тяжелый груз всяких паразитических элементов: биржевых дельцов, перекупщиков, шулеров, хищных ростовщиков, использующих любые мыслимые способы извлечения прибыли из слабостей денежной системы. Чтобы оздоровить ее потребовались столетия.

   Деньги больше чем какая-либо область жизненного обихода порождали коварство, подлое стремление хищнически наживаться на нуждах ближних. Утопия, как сейчас Земля, несла на себе тяжелый груз всяких паразитических элементов: биржевых дельцов, перекупщиков, шулеров, хищных ростовщиков, использующих любые мыслимые способы извлечения прибыли из слабостей денежной системы. Чтобы оздоровить ее потребовались столетия.

   — Кристалл · книга
6. «

   Единственное различие между Временем и любым из трех пространственных измерений заключается в том, что наше сознание движется по нему.

   Единственное различие между Временем и любым из трех пространственных измерений заключается в том, что наше сознание движется по нему.

   — Путешественник во времени · книга
7. «

   Никто из нас не знает, что скрывается иногда за благообразной внешностью человека, сэр. Все мы — только одна видимость, только гробы повапленные…

   Никто из нас не знает, что скрывается иногда за благообразной внешностью человека, сэр. Все мы — только одна видимость, только гробы повапленные…

   — Волшебная лавка · книга
8. «

   Англосаксонский парламентский дух проявился здесь полностью: говорили много, но за дело не принялись.

   Англосаксонский парламентский дух проявился здесь полностью: говорили много, но за дело не принялись.

   — Человек-невидимка · книга
9. «

   Каждый утопиец свободен обсуждать и критиковать все, что угодно, разумеется, при условии, что он не будет лгать ни прямо, ни косвенно.

   Каждый утопиец свободен обсуждать и критиковать все, что угодно, разумеется, при условии, что он не будет лгать ни прямо, ни косвенно.

   — Люди как боги · книга
10. «

    Преувеличенная роль частной собственности была естественной и необходимой на определенном этапе развития человеческой натуры. В конце концов это привело к чудовищным и катастрофическим результатам, однако только благодаря им люди постигли, какую опасность представляет частная собственность и чем это объясняется.

    Преувеличенная роль частной собственности была естественной и необходимой на определенном этапе развития человеческой натуры. В конце концов это привело к чудовищным и катастрофическим результатам, однако только благодаря им люди постигли, какую опасность представляет частная собственность и чем это объясняется.

    — Эрфред · книга
11. «

    Перемена — это закон, который никогда себя не изживет.

    Перемена — это закон, который никогда себя не изживет.

    — Пища богов · книга
12. «

    Все наши чувства и способности обретают свою остроту только на точиле труда и необходимости...

    Все наши чувства и способности обретают свою остроту только на точиле труда и необходимости...

    — Машина времени · книга
13. «

    Десять тысяч крестов московских церквей все еще сверкают на солнце. На кремлевских башнях по-прежнему простирают крылья императорские орлы. Большевики или слишком заняты другими делами, или просто не обращают на них внимания. Церкви открыты; толпы молящихся усердно прикладываются к иконам, нищим все еще порой удается выпросить милостыню. Особенной популярностью пользуется знаменитая часовня чудотворной Иверской божьей матери возле Спасских ворот; многие крестьянки, не сумевшие пробраться внутрь, целуют ее каменные стены. Как раз напротив нее на стене дома выведен в рамке знаменитый ныне лозунг: «Религия — опиум для народа». Действенность этой надписи, сделанной в начале революции, значительно снижается тем, что русский народ не умеет читать.

    Десять тысяч крестов московских церквей все еще сверкают на солнце. На кремлевских башнях по-прежнему простирают крылья императорские орлы. Большевики или слишком заняты другими делами, или просто не обращают на них внимания. Церкви открыты; толпы молящихся усердно прикладываются к иконам, нищим все еще порой удается выпросить милостыню. Особенной популярностью пользуется знаменитая часовня чудотворной Иверской божьей матери возле Спасских ворот; многие крестьянки, не сумевшие пробраться внутрь, целуют ее каменные стены. Как раз напротив нее на стене дома выведен в рамке знаменитый ныне лозунг: «Религия — опиум для народа». Действенность этой надписи, сделанной в начале революции, значительно снижается тем, что русский народ не умеет читать.

    — Россия во мгле · книга
14. «

    В мире, где власть принадлежала хищным предпринимателям и ловким финансистам, все больше утверждалось учение о том, что крупная частная собственность является социальным злом и что государство не может нормально функционировать, а образование — приносить желаемые плоды, пока существует класс безответственных богачей.

    В мире, где власть принадлежала хищным предпринимателям и ловким финансистам, все больше утверждалось учение о том, что крупная частная собственность является социальным злом и что государство не может нормально функционировать, а образование — приносить желаемые плоды, пока существует класс безответственных богачей.

    — Лев · книга
15. «

    Низкие цели и соображения извращали правду в устах человека.

    Низкие цели и соображения извращали правду в устах человека.

    — В дни кометы · книга
16. «

    Положения, которые в предшествующие века считались идеалами, порожденными воображением вдохновенных мечтателей, представляют собой не просто трезвую психологическую истину, но истину, требующую немедленного практического применения.

    Положения, которые в предшествующие века считались идеалами, порожденными воображением вдохновенных мечтателей, представляют собой не просто трезвую психологическую истину, но истину, требующую немедленного практического применения.

    — Эрфред · книга
17. «

    Видимо, привычки блюстителя общественных нравов оказались слишком сильны, и он не мог почувствовать себя в своей тарелке, не начав обличать порок.

    Видимо, привычки блюстителя общественных нравов оказались слишком сильны, и он не мог почувствовать себя в своей тарелке, не начав обличать порок.

    — Люди как боги · книга
18. «

    Надежда, эта искупительница рода человеческого, возрождается снова и снова. Утопия победит!

    Надежда, эта искупительница рода человеческого, возрождается снова и снова. Утопия победит!

    — Барнстейпл · книга
19. «

    Я мог бы жить и умереть там, в этом иллюзорном раю сытого довольства. Я мог бы никогда не познать нарастающий гнев и обездоленных и отчаявшихся масс. В дни моего благополучия мне казалось, что мир устроен прекрасно.

    Я мог бы жить и умереть там, в этом иллюзорном раю сытого довольства. Я мог бы никогда не познать нарастающий гнев и обездоленных и отчаявшихся масс. В дни моего благополучия мне казалось, что мир устроен прекрасно.

    — Фредерик Барнет · книга
20. «

    Между тем до Перемены весь мир находился в таком нездоровом, лихорадочном состоянии, был раздражителен, переутомлен и мучился над сложными, неразрешимыми проблемами, задыхаясь в духоте и разлагаясь. Самый воздух, казалось, был отравлен. Здравого и объективного мышления в то время на свете вообще не существовало. Не было ничего, кроме полуистин, поспешных, опрометчивых выводов, галлюцинаций, пылких чувств. Ничего...

    Между тем до Перемены весь мир находился в таком нездоровом, лихорадочном состоянии, был раздражителен, переутомлен и мучился над сложными, неразрешимыми проблемами, задыхаясь в духоте и разлагаясь. Самый воздух, казалось, был отравлен. Здравого и объективного мышления в то время на свете вообще не существовало. Не было ничего, кроме полуистин, поспешных, опрометчивых выводов, галлюцинаций, пылких чувств. Ничего...

    — В дни кометы · книга