170 цитат-размышлений Ивана Алексеевича Бунина

Подборка из 170 цитат Ивана Алексеевича Бунина: от иронии до философии. Листайте и выбирайте своё.

1. «

   Человеческое остроумие небогато.

   Человеческое остроумие небогато.

   — Конец · книга
2. «

   Толстой сказал про себя однажды: – Вся беда в том, что у меня воображение немного живее, чем у других… Есть и у меня эта беда.

   Толстой сказал про себя однажды: – Вся беда в том, что у меня воображение немного живее, чем у других… Есть и у меня эта беда.

   — Толстой · книга
3. «

   Когда я выеду куда-нибудь за город, увижу небо, такое прекрасное и бездонное, я не знаю, что тогда со мной происходит. Я хочу кричать, петь, декламировать, плакать... полюбить и умереть...

   Когда я выеду куда-нибудь за город, увижу небо, такое прекрасное и бездонное, я не знаю, что тогда со мной происходит. Я хочу кричать, петь, декламировать, плакать... полюбить и умереть...

   — Мария Сосновская · книга
4. «

   Вчера был на собрании «Среды». Много было «молодых». Маяковский, державшийся, в общем, довольно пристойно, хотя все время с какой-то хамской независимостью, щеголявший стоеросовой прямотой суждений, был в мягкой рубахе без галстука и почему-то с поднятым воротником пиджака, как ходят плохо бритые личности, живущие в скверных номерах, по утрам в нужник.

   Вчера был на собрании «Среды». Много было «молодых». Маяковский, державшийся, в общем, довольно пристойно, хотя все время с какой-то хамской независимостью, щеголявший стоеросовой прямотой суждений, был в мягкой рубахе без галстука и почему-то с поднятым воротником пиджака, как ходят плохо бритые личности, живущие в скверных номерах, по утрам в нужник.

   — Окаянные дни · книга
5. «

   В пустом, сквозном чертоге сада Иду, шумя сухой листвой: Какая странная отрада Былое попирать ногой!

   В пустом, сквозном чертоге сада Иду, шумя сухой листвой: Какая странная отрада Былое попирать ногой!
6. «

   Есть ли тот, кто должной мерой мерит Наши знанья, судьбы и года? Если сердце хочет, если верит, Значит — да.

   Есть ли тот, кто должной мерой мерит Наши знанья, судьбы и года? Если сердце хочет, если верит, Значит — да.
7. «

   Леса в жемчужном инее. Морозно. Поет из телеграфного столба То весело, то жалобно, то грозно Звенящим гулом темная судьба.

   Леса в жемчужном инее. Морозно. Поет из телеграфного столба То весело, то жалобно, то грозно Звенящим гулом темная судьба.
8. «

   И ветер, и дождик, и мгла Над холодной пустыней воды. Здесь жизнь до весны умерла, До весны опустели сады. Я на даче один. Мне темно За мольбертом, и дует в окно.

   И ветер, и дождик, и мгла Над холодной пустыней воды. Здесь жизнь до весны умерла, До весны опустели сады. Я на даче один. Мне темно За мольбертом, и дует в окно.
9. «

   Я под всякими предлогами внушал ей одно: живи только для меня и мной, не лишай меня моей свободы, своеволия, — я тебя люблю и за это буду еще больше любить. Мне казалось, что я так люблю ее, что мне все можно, все простительно.

   Я под всякими предлогами внушал ей одно: живи только для меня и мной, не лишай меня моей свободы, своеволия, — я тебя люблю и за это буду еще больше любить. Мне казалось, что я так люблю ее, что мне все можно, все простительно.

   — Жизнь Арсеньева · книга
10. «

    Что касается вообще странствований, то у меня сложилась относительно этого даже некоторая философия. Я не знаю ничего лучше, чем путешествие.

    Что касается вообще странствований, то у меня сложилась относительно этого даже некоторая философия. Я не знаю ничего лучше, чем путешествие.
11. «

    Люди спасаются лишь слабостью своих способностей — слабостью воображения, внимания, мысли, — иначе нельзя было бы жить.

    Люди спасаются лишь слабостью своих способностей — слабостью воображения, внимания, мысли, — иначе нельзя было бы жить.

    — Окаянные дни · книга
12. «

    Пропала жизнь, братуша! Была у меня, понимаешь, стряпуха немая, подарил я ей, дуре, платок заграничный, она взяла да и истаскала его наизнанку… Понимаешь? От дури да от жадности. Жалко налицо по будням носить, — праздника, мол, дождусь, — а пришел праздник — лохмотья одни остались… Так вот и я… с жизнью-то своей. Истинно так!

    Пропала жизнь, братуша! Была у меня, понимаешь, стряпуха немая, подарил я ей, дуре, платок заграничный, она взяла да и истаскала его наизнанку… Понимаешь? От дури да от жадности. Жалко налицо по будням носить, — праздника, мол, дождусь, — а пришел праздник — лохмотья одни остались… Так вот и я… с жизнью-то своей. Истинно так!

    — Тихон Ильич Красов · книга
13. «

    Быть человеком не стоит. Ангелом — тоже. И ангелы возроптали и восстали на бога. Стоит быть богом или ничтожеством.

    Быть человеком не стоит. Ангелом — тоже. И ангелы возроптали и восстали на бога. Стоит быть богом или ничтожеством.

    — Мария Сосновская · книга
14. «

    Помню — долгий зимний вечер, Полумрак и тишина; Тускло льется свет лампады, Буря плачет у окна. «Дорогой мой, — шепчет мама. — Если хочешь задремать, Чтобы бодрым и веселым Завтра утром быть опять, — Позабудь, что воет вьюга, Позабудь, что ты со мной, Вспомни тихий шепот леса И полдневный летний зной; Вспомни, как шумят березы, А за лесом, у межи, Ходят медленно и плавно Золотые волны ржи!» И знакомому совету Я доверчиво внимал И, обвеянный мечтами, Забываться начинал. Вместе с тихим сном сливалось Убаюкиванье грез — Шепот зреющих колосьев И невнятный шум берез...

    Помню — долгий зимний вечер, Полумрак и тишина; Тускло льется свет лампады, Буря плачет у окна. «Дорогой мой, — шепчет мама. — Если хочешь задремать, Чтобы бодрым и веселым Завтра утром быть опять, — Позабудь, что воет вьюга, Позабудь, что ты со мной, Вспомни тихий шепот леса И полдневный летний зной; Вспомни, как шумят березы, А за лесом, у межи, Ходят медленно и плавно Золотые волны ржи!» И знакомому совету Я доверчиво внимал И, обвеянный мечтами, Забываться начинал. Вместе с тихим сном сливалось Убаюкиванье грез — Шепот зреющих колосьев И невнятный шум берез...
15. «

    А я не представляю себе любви без ревности. Кто не ревнует, тот, по-моему, не любит.

    А я не представляю себе любви без ревности. Кто не ревнует, тот, по-моему, не любит.

    — Митина любовь · книга
16. «

    Есть нечто незыблемое, всех нас объединяющее: это свобода мысли и совести, то, чему мы обязаны цивилизацией. Для писателя эта свобода необходима особенно, — она для него догмат, аксиома.

    Есть нечто незыблемое, всех нас объединяющее: это свобода мысли и совести, то, чему мы обязаны цивилизацией. Для писателя эта свобода необходима особенно, — она для него догмат, аксиома.
17. «

    Он отодвинул от себя ботвинью, спросил чёрного кофе и стал курить и напряжённо думать: что же теперь делать ему, как избавиться от этой внезапной, неожиданной любви? Но избавиться — он это чувствовал слишком живо — было невозможно.

    Он отодвинул от себя ботвинью, спросил чёрного кофе и стал курить и напряжённо думать: что же теперь делать ему, как избавиться от этой внезапной, неожиданной любви? Но избавиться — он это чувствовал слишком живо — было невозможно.

    — Солнечный удар · книга
18. «

    Всё и все, кого любим мы, есть наша мука, — чего стоит один этот вечный страх потери любимого!

    Всё и все, кого любим мы, есть наша мука, — чего стоит один этот вечный страх потери любимого!

    — Жизнь Арсеньева · книга
19. «

    «Левые» все «эксцессы» революции валят на старый режим, черносотенцы — на евреев. А народ не виноват! Да и сам народ будет впоследствии валить все на другого — на соседа и на еврея: «Что ж я? Что Илья, то и я. Это нас жиды на все это дело подбили…»

    «Левые» все «эксцессы» революции валят на старый режим, черносотенцы — на евреев. А народ не виноват! Да и сам народ будет впоследствии валить все на другого — на соседа и на еврея: «Что ж я? Что Илья, то и я. Это нас жиды на все это дело подбили…»

    — Окаянные дни · книга
20. «

    Ты, кажется, читаешь теперь только затем, чтобы находить что-нибудь насчёт себя и меня. Впрочем, все женщины так читают.

    Ты, кажется, читаешь теперь только затем, чтобы находить что-нибудь насчёт себя и меня. Впрочем, все женщины так читают.

    — Жизнь Арсеньева · книга