30 цитат Корнея Ивановича Чуковского для тех, кто любит думать

Подборка из 30 цитат Корнея Ивановича Чуковского: от иронии до философии. Листайте и выбирайте своё.

1. «

   — Ах ты, стрекоза! — сказала мать своей трёхлетней Ирине. - Я не стрекоза, а я людь!

   — Ах ты, стрекоза! — сказала мать своей трёхлетней Ирине. - Я не стрекоза, а я людь!

   — От двух до пяти · книга
2. «

   Правда ли, что в Америке все стулья — электрические?

   Правда ли, что в Америке все стулья — электрические?
3. «

   Бедный Федотка — сиротка. Плачет несчастный Федотка: Нет у него никого, Кто пожалел бы его. Только мама, да дядя, да тётка, Только папа да дедушка с бабушкой.

   Бедный Федотка — сиротка. Плачет несчастный Федотка: Нет у него никого, Кто пожалел бы его. Только мама, да дядя, да тётка, Только папа да дедушка с бабушкой.
4. «

   И такая дребедень Целый день: Динь-ди-лень, Динь-ди-лень, Динь-ди-лень! То тюлень позвонит, то олень.

   И такая дребедень Целый день: Динь-ди-лень, Динь-ди-лень, Динь-ди-лень! То тюлень позвонит, то олень.
5. «

   Когда я родилась, папа и мама были в театре. Пришли, а я уже тут.

   Когда я родилась, папа и мама были в театре. Пришли, а я уже тут.

   — От двух до пяти · книга
6. «

   — Ой, дедуля, киска чихнула! — Почему же ты, Леночка, не сказала кошке: на здоровье? — А кто мне скажет спасибо?

   — Ой, дедуля, киска чихнула! — Почему же ты, Леночка, не сказала кошке: на здоровье? — А кто мне скажет спасибо?

   — От двух до пяти · книга
7. «

   Ой, мама, какая прелестная гадость!

   Ой, мама, какая прелестная гадость!

   — От двух до пяти · книга
8. «

   Такая наступила тогда полоса в жизни русской разговорной и письменной речи: всякие сращения слов вдруг сделались чрезвычайно активными. Активность эта выразилась именно в том, что сращениям подверглись даже старинные словосочетания, никогда не сраставшиеся в прежнее время. Произошло это без всяких административных нажимов, в порядке самодеятельности масс. Самодеятельность проявлялась порой в самых неожиданных и смешных буффонадах. Маяковский, например, рассказывал мне, будто молодые москвички, назначая рандеву своим поклонникам, произносят два слова: - Твербуль Пампуш! И те будто хорошо понимают, что так называется популярное место любовных свиданий: Тверской бульвар, памятник Пушкину. Этот Твербуль Пампуш был мне особенно мил, потому что в нём слышалось что-то украинское: в связи с этими словами в уме возникают и Тарас Бульба, и вкусные, жаренные на сале пампушки.

   Такая наступила тогда полоса в жизни русской разговорной и письменной речи: всякие сращения слов вдруг сделались чрезвычайно активными. Активность эта выразилась именно в том, что сращениям подверглись даже старинные словосочетания, никогда не сраставшиеся в прежнее время. Произошло это без всяких административных нажимов, в порядке самодеятельности масс. Самодеятельность проявлялась порой в самых неожиданных и смешных буффонадах. Маяковский, например, рассказывал мне, будто молодые москвички, назначая рандеву своим поклонникам, произносят два слова: - Твербуль Пампуш! И те будто хорошо понимают, что так называется популярное место любовных свиданий: Тверской бульвар, памятник Пушкину. Этот Твербуль Пампуш был мне особенно мил, потому что в нём слышалось что-то украинское: в связи с этими словами в уме возникают и Тарас Бульба, и вкусные, жаренные на сале пампушки.

   — Живой как жизнь · книга
9. «

   У меня зазвонил телефон. — Кто говорит? — Слон. — Откуда? — От верблюда. — Что вам надо? — Шоколада. — Для кого? — Для сына моего. — А много ли прислать? — Да пудов этак пять Или шесть: Больше ему не съесть, Он у меня ещё маленький!

   У меня зазвонил телефон. — Кто говорит? — Слон. — Откуда? — От верблюда. — Что вам надо? — Шоколада. — Для кого? — Для сына моего. — А много ли прислать? — Да пудов этак пять Или шесть: Больше ему не съесть, Он у меня ещё маленький!
10. «

    Анекдот этот, рассказанный в своё время Владимиром Далем, кажется мне поучительным. «Заезжий грек сидел у моря, что-то напевал про себя и потом слёзно заплакал. Случившийся при этом русский попросил перевести песню; грек перевёл: сидела птица, не знаю, как её звать по-русски, сидела она на горе, долго сидела, махнула крылом, полетела далеко, далеко, через лес, далеко полетела... И всё тут. По-русски не выходит ничего, а по-гречески очень жалко».

    Анекдот этот, рассказанный в своё время Владимиром Далем, кажется мне поучительным. «Заезжий грек сидел у моря, что-то напевал про себя и потом слёзно заплакал. Случившийся при этом русский попросил перевести песню; грек перевёл: сидела птица, не знаю, как её звать по-русски, сидела она на горе, долго сидела, махнула крылом, полетела далеко, далеко, через лес, далеко полетела... И всё тут. По-русски не выходит ничего, а по-гречески очень жалко».

    — Высокое искусство · книга
11. «

    Четырёхлетняя Галочка, услышав известную песенку «Любимый город в синей дымке тает», воспроизвела эти слова таким образом: «Любимый город, синий дым Китая». А Дон-Кихота называла «Тонкий Кот».

    Четырёхлетняя Галочка, услышав известную песенку «Любимый город в синей дымке тает», воспроизвела эти слова таким образом: «Любимый город, синий дым Китая». А Дон-Кихота называла «Тонкий Кот».

    — От двух до пяти · книга
12. «

    – Кто красивее — мама или папа? – Не буду вам отвечать, потому что не хочу обижать маму.

    – Кто красивее — мама или папа? – Не буду вам отвечать, потому что не хочу обижать маму.

    — От двух до пяти · книга
13. «

    По-моему, цель сказочников заключается в том, чтобы какой угодно ценою воспитать в ребёнке человечность – эту дивную способность человека волноваться чужими несчастьями, радоваться радостям другого, переживать чужую судьбу как свою, чтобы пробудить в восприимчивой детской душе эту драгоценную способность сопереживать, сострадать, сорадоваться, без которой человек – не человек.

    По-моему, цель сказочников заключается в том, чтобы какой угодно ценою воспитать в ребёнке человечность – эту дивную способность человека волноваться чужими несчастьями, радоваться радостям другого, переживать чужую судьбу как свою, чтобы пробудить в восприимчивой детской душе эту драгоценную способность сопереживать, сострадать, сорадоваться, без которой человек – не человек.
14. «

    И видят: вдали под сосной Домик стоит расписной, И там на балконе сидит Добрый седой Айболит.

    И видят: вдали под сосной Домик стоит расписной, И там на балконе сидит Добрый седой Айболит.
15. «

    Когда тебя выпускают из тюрьмы и ты едешь домой, ради этих минут стоит жить!

    Когда тебя выпускают из тюрьмы и ты едешь домой, ради этих минут стоит жить!
16. «

    Кому велено чирикать - Не мурлыкайте, Кому велено мурлыкать - Не чирикайте!

    Кому велено чирикать - Не мурлыкайте, Кому велено мурлыкать - Не чирикайте!
17. «

    Перевод — это автопортрет переводчика.

    Перевод — это автопортрет переводчика.
18. «

    Страх — это болезненное осознание собственной исключительности.

    Страх — это болезненное осознание собственной исключительности.
19. «

    Возьмём хотя бы глагол умереть. Одно дело — умер, другое — отошел в вечность, скончался, ещё иное — опочил, или заснул навеки, или заснул непробудным сном, или отправился к праотцам, преставился, а совсем иное дело — издох, околел, скапутился, загнулся, отдал концы, окочурился, дал дуба, сыграл в ящик и т.д. Академик Щерба делил язык на четыре стилистических слоя: Торжественный — лик, вкушать. Нейтральный — лицо, есть. Фамильярный — рожа, уплетать. Вульгарный — морда, жрать.

    Возьмём хотя бы глагол умереть. Одно дело — умер, другое — отошел в вечность, скончался, ещё иное — опочил, или заснул навеки, или заснул непробудным сном, или отправился к праотцам, преставился, а совсем иное дело — издох, околел, скапутился, загнулся, отдал концы, окочурился, дал дуба, сыграл в ящик и т.д. Академик Щерба делил язык на четыре стилистических слоя: Торжественный — лик, вкушать. Нейтральный — лицо, есть. Фамильярный — рожа, уплетать. Вульгарный — морда, жрать.
20. «

    По молодости лет, по наивности я, как и всякий юноша, приучил себя думать, что у красивых девушек и мысли и чувства красивые, и мне было больно расстаться с этой благодатной иллюзией. Сколько впоследствии знал я красавиц с ничтожными мозгами и мелкими чувствами!

    По молодости лет, по наивности я, как и всякий юноша, приучил себя думать, что у красивых девушек и мысли и чувства красивые, и мне было больно расстаться с этой благодатной иллюзией. Сколько впоследствии знал я красавиц с ничтожными мозгами и мелкими чувствами!

    — Корней Иванович Чуковский · книга