53 лучших цитаты — Маргарет Этвуд

Подборка из 53 цитаты Маргарета Этвуда: от иронии до философии. Листайте и выбирайте своё.

1. «

   Мужчина может написать роман без единого женского персонажа, если не считать квартирной хозяйки или лошади; но женский роман без мужчин невозможен.

   Мужчина может написать роман без единого женского персонажа, если не считать квартирной хозяйки или лошади; но женский роман без мужчин невозможен.
2. «

   Легкомыслие — не то же, что и легкость мысли; над ним не надо трудиться.

   Легкомыслие — не то же, что и легкость мысли; над ним не надо трудиться.

   — Рассказ Служанки · книга
3. «

   Соединённые Штаты страдают национальной мегаломанией, Канада — шизофреническим раздвоением личности.

   Соединённые Штаты страдают национальной мегаломанией, Канада — шизофреническим раздвоением личности.
4. «

   ... Лучше быть везучим, чем богатым.

   ... Лучше быть везучим, чем богатым.

   — Ведьмино отродье · книга
5. «

   Родителей нужно оберегать от реальности.

   Родителей нужно оберегать от реальности.

   — Лакомый кусочек · книга
6. «

   Начинаешь думать, сколько каждый год, каждый месяц, каждую неделю издается книг, и за голову хватаешься — Господи, какая прорва! Слова, слова начинают терять свое значение.

   Начинаешь думать, сколько каждый год, каждый месяц, каждую неделю издается книг, и за голову хватаешься — Господи, какая прорва! Слова, слова начинают терять свое значение.

   — Лакомый кусочек · книга
7. «

   Шекспир тем и прекрасен, что у него нет однозначных ответов.

   Шекспир тем и прекрасен, что у него нет однозначных ответов.

   — Ведьмино отродье · книга
8. «

   Шекспир всегда неоднозначен. Ему нравится морочить зрителю голову. У него в каждой сцене заключена куча смыслов. Всегда что-то спрятано за занавеской, чтобы потом нас удивить.

   Шекспир всегда неоднозначен. Ему нравится морочить зрителю голову. У него в каждой сцене заключена куча смыслов. Всегда что-то спрятано за занавеской, чтобы потом нас удивить.

   — Ведьмино отродье · книга
9. «

   Леди похожи на медуз — одна вода.

   Леди похожи на медуз — одна вода.

   — Она же Грейс · книга
10. «

    Скоро... на всей планете останутся только длинные подземные трубы. В трубах будет искусственное освещение и искусственный воздух, потому что озоновый и кислородный слои Земли уже будут полностью уничтожены. Люди станут ползать по этим трубам, гуськом, нагишом, каждый видит только задницу впереди ползущего, моча и экскременты падают вниз через отверстия в полу, а потом цифровое устройство случайным образом выбирает некоторых, обрабатывает и скармливает всем остальным с помощью приборов в виде игл, расположенных на внутренней стороне этих труб. Система автономная и потому вечная, все будут довольны.

    Скоро... на всей планете останутся только длинные подземные трубы. В трубах будет искусственное освещение и искусственный воздух, потому что озоновый и кислородный слои Земли уже будут полностью уничтожены. Люди станут ползать по этим трубам, гуськом, нагишом, каждый видит только задницу впереди ползущего, моча и экскременты падают вниз через отверстия в полу, а потом цифровое устройство случайным образом выбирает некоторых, обрабатывает и скармливает всем остальным с помощью приборов в виде игл, расположенных на внутренней стороне этих труб. Система автономная и потому вечная, все будут довольны.

    — Орикс и Коростель · книга
11. «

    Когда-то я считала, что тело моё – инструмент наслаждения, или средство передвижения, или орудие исполнения моей воли. Я им бежала, нажимала на кнопки, те или иные, вызывала события. Тело имело свои пределы, но всё же было гибко, отдельно, плотно, едино со мной. Теперь плоть устроилась иначе. Я – облако, сгустилось вокруг центра, он грушевидный, плотный, он реальнее меня, он багрово светится в прозрачных обёртках. Внутри его пустота – громадная, как ночное небо, и тёмная, и скругленная, только чёрно-красная, не чёрная. Крошки света распухают, вспыхивают, взрываются и сморщиваются в нём, бесчисленные, как звёзды. Каждый месяц встаёт луна, гигантская, круглая, тяжкая – знамением. Она катится, замирает и скрывается из виду, я вижу, как мором накатывает отчаяние. Я так пуста – снова, снова. Я прислушиваюсь к сердцу, что волна за волной, солёной и красной, опять и опять размечает время.

    Когда-то я считала, что тело моё – инструмент наслаждения, или средство передвижения, или орудие исполнения моей воли. Я им бежала, нажимала на кнопки, те или иные, вызывала события. Тело имело свои пределы, но всё же было гибко, отдельно, плотно, едино со мной. Теперь плоть устроилась иначе. Я – облако, сгустилось вокруг центра, он грушевидный, плотный, он реальнее меня, он багрово светится в прозрачных обёртках. Внутри его пустота – громадная, как ночное небо, и тёмная, и скругленная, только чёрно-красная, не чёрная. Крошки света распухают, вспыхивают, взрываются и сморщиваются в нём, бесчисленные, как звёзды. Каждый месяц встаёт луна, гигантская, круглая, тяжкая – знамением. Она катится, замирает и скрывается из виду, я вижу, как мором накатывает отчаяние. Я так пуста – снова, снова. Я прислушиваюсь к сердцу, что волна за волной, солёной и красной, опять и опять размечает время.

    — Фредова · книга
12. «

    ... Когда любишь кого-нибудь, любовь может не быть взаимной так, как тебе хотелось бы, но все равно любовь — это хорошо, потому что она расходится от тебя во все стороны, как волна энергии, и может помочь какому-нибудь созданию, которого ты даже не знаешь.

    ... Когда любишь кого-нибудь, любовь может не быть взаимной так, как тебе хотелось бы, но все равно любовь — это хорошо, потому что она расходится от тебя во все стороны, как волна энергии, и может помочь какому-нибудь созданию, которого ты даже не знаешь.

    — Год потопа · книга
13. «

    Мы – для размножения; мы не наложницы, не гейши, не куртизанки. Напротив: нас отдаляют от этого статуса как только возможно. Не в утехах вовсе наше значение, негде цвести тайным влечениям; к нам или к ним особыми дарами не подольститься, любви не за что зацепиться. Мы – двуногие утробы, вот и всё: священные сосуды, ходячие потиры.

    Мы – для размножения; мы не наложницы, не гейши, не куртизанки. Напротив: нас отдаляют от этого статуса как только возможно. Не в утехах вовсе наше значение, негде цвести тайным влечениям; к нам или к ним особыми дарами не подольститься, любви не за что зацепиться. Мы – двуногие утробы, вот и всё: священные сосуды, ходячие потиры.

    — Фредова · книга
14. «

    Мы были людьми, о которых не писали в газетах. Мы жили в пробелах и на полях листа. Это давало нам больше свободы. Мы жили в промежутках между историями.

    Мы были людьми, о которых не писали в газетах. Мы жили в пробелах и на полях листа. Это давало нам больше свободы. Мы жили в промежутках между историями.
15. «

    Развод, как ампутация: ты остаёшься в живых, но тебя стало меньше.

    Развод, как ампутация: ты остаёшься в живых, но тебя стало меньше.
16. «

    Не дай ублюдкам тебя доконать.

    Не дай ублюдкам тебя доконать.

    — Джун Осборн (Фредова) · книга
17. «

    В самом деле, разве это не прелестно, когда есть возможность соединить в одном действии послушание и бунт?

    В самом деле, разве это не прелестно, когда есть возможность соединить в одном действии послушание и бунт?

    — Пенелопиада · книга
18. «

    Ясно мыслить можно лишь одетой.

    Ясно мыслить можно лишь одетой.

    — Рассказ Служанки · книга
19. «

    Что ж поделать, простите меня. Я беженка из прошлого и, как все беженцы, вспоминаю обычаи и привычки бытия, которые бросила или вынуждена была бросить, и все они отсюда мнятся причудливыми, а я – ими одержимой. Как белогвардеец в Париже, что пьёт чай, заблудившись в двадцатом веке, я влекусь назад, тщусь вновь обрести далёкие тропы; сентиментальничаю без меры, теряюсь. Рыдаю. Это рыдания, не плач. Сижу на стуле и истекаю влагой, как губка.

    Что ж поделать, простите меня. Я беженка из прошлого и, как все беженцы, вспоминаю обычаи и привычки бытия, которые бросила или вынуждена была бросить, и все они отсюда мнятся причудливыми, а я – ими одержимой. Как белогвардеец в Париже, что пьёт чай, заблудившись в двадцатом веке, я влекусь назад, тщусь вновь обрести далёкие тропы; сентиментальничаю без меры, теряюсь. Рыдаю. Это рыдания, не плач. Сижу на стуле и истекаю влагой, как губка.

    — Фредова · книга
20. «

    Бессмертие и смертность не созданы друг для друга: они – как огонь и грязь, только победителем всегда выходит огонь. Но богов это ничуть не смущало. Им даже нравилось. Любуясь, что творится со смертными от их божественной любви, они покатывались со смеху. Было в них, богах, что-то от детей – и это было отвратительно.

    Бессмертие и смертность не созданы друг для друга: они – как огонь и грязь, только победителем всегда выходит огонь. Но богов это ничуть не смущало. Им даже нравилось. Любуясь, что творится со смертными от их божественной любви, они покатывались со смеху. Было в них, богах, что-то от детей – и это было отвратительно.

    — Пенелопиада · книга