– Америка была добра ко мне, и я хотел быть ей добрым гражданином. Я хотел, чтобы моя дочь стала родной в этой стране. Дон похлопал в ладоши, всем своим видом выражая горячее одобрение. – Прекрасно сказано. Просто замечательно. Раз так, то и не о чем горевать. Суд состоялся, правосудие свершилось. Теперь можете утешать свою дочку в больнице цветами и конфетами. А сами утешьтесь тем, что все не так уж страшно. Ерунда. Ну, ребята молодые, головы горячие, выпили малость. Один из них к тому же сын видного политика. Нет, дорогой мой Америго, надо быть последовательным до конца. Я всегда считал, что вы человек порядочный, так что выкиньте из ума сумасшедшую идею отомстить. В Америке это не принято. Простите, забудьте. Мало ли что случается в жизни? В словах дона ядовитая насмешка так густо была замешана на сдержанном гневе, что гробовщик задрожал каждым нервом, но все же заговорил мужественно: – Я вас пришел просить о правосудии. – Поздно. Правосудие для вас уже совершилось на суде, — отрывисто сказал дон Корлеоне. – Их суд – для тех мальчишек. Но не для меня. – А чего же хочешь ты? – спросил он. – Око за око, — ответил Бонасера. – Но просил ты большего. Твоя дочь жива. – Тогда пусть они пострадают так же, как она, – согласился неохотно Бонасера. Дон помолчал, ожидая продолжения речи гробовщика. Бонасера не двинулся с места. – Стоило ли бояться прийти ко мне со своей бедой в самом начале? Вы пошли в суд и ждали месяцы своей очереди. Вы потратили деньги на адвоката, который заранее знал, что будет не суд, а посмешище. Правосудие вершил судья, продажный, как последняя шлюха. Все эти годы в Америке за деньгами вы обращались в банк, которому платили непомерные проценты, и там стояли с протянутой рукой, будто нищий, пока они удостоверятся в кредитоспособности. А ведь достаточно было прийти ко мне, я с радостью раскрыл бы для вас свой кошелек. Подонки, унизившие вашу дочь, давно умывались бы горючими слезами, если бы справедливость вершил я. Враги и недруги, если бы они у вас оказались, имели бы дело со мной и тогда, – дон взмахнул рукой, указуя на Бонасеру, – вы уж поверьте мне, они боялись бы вас. – Прошу вас, будьте моим другом. Дон Корлеоне положил руку ему на плечо. – Да будет так. Справедливость восторжествует. Возможно, в свой час, если этот час вообще когда-нибудь настанет, я попрошу тебя об ответной услуге. Но пока считай, что мое правосудие – подарок от крестной матери вашей дочери, моей жены. Когда за благодарным гробовщиком закрылась дверь, дон Корлеоне распорядился: – Поручи это дело Клеменце, Том, да пусть направит туда надежных ребят, чтобы не сдурели от вида крови. Мы все-таки не убийцы, что бы ни думал о нас этот тупой могильщик.– Америка была добра ко мне, и я хотел быть ей добрым гражданином. Я хотел, чтобы моя дочь стала родной в этой стране. Дон похлопал в ладоши, всем своим видом выражая горячее одобрение. – Прекрасно сказано. Просто замечательно. Раз так, то и не о чем горевать. Суд состоялся, правосудие свершилось. Теперь можете утешать свою дочку в больнице цветами и конфетами. А сами утешьтесь тем, что все не так уж страшно. Ерунда. Ну, ребята молодые, головы горячие, выпили малость. Один из них к тому же сын видного политика. Нет, дорогой мой Америго, надо быть последовательным до конца. Я всегда считал, что вы человек порядочный, так что выкиньте из ума сумасшедшую идею отомстить. В Америке это не принято. Простите, забудьте. Мало ли что случается в жизни? В словах дона ядовитая насмешка так густо была замешана на сдержанном гневе, что гробовщик задрожал каждым нервом, но все же заговорил мужественно: – Я вас пришел просить о правосудии. – Поздно. Правосудие для вас уже совершилось на суде, — отрывисто сказал дон Корлеоне. – Их суд – для тех мальчишек. Но не для меня. – А чего же хочешь ты? – спросил он. – Око за око, — ответил Бонасера. – Но просил ты большего. Твоя дочь жива. – Тогда пусть они пострадают так же, как она, – согласился неохотно Бонасера. Дон помолчал, ожидая продолжения речи гробовщика. Бонасера не двинулся с места. – Стоило ли бояться прийти ко мне со своей бедой в самом начале? Вы пошли в суд и ждали месяцы своей очереди. Вы потратили деньги на адвоката, который заранее знал, что будет не суд, а посмешище. Правосудие вершил судья, продажный, как последняя шлюха. Все эти годы в Америке за деньгами вы обращались в банк, которому платили непомерные проценты, и там стояли с протянутой рукой, будто нищий, пока они удостоверятся в кредитоспособности. А ведь достаточно было прийти ко мне, я с радостью раскрыл бы для вас свой кошелек. Подонки, унизившие вашу дочь, давно умывались бы горючими слезами, если бы справедливость вершил я. Враги и недруги, если бы они у вас оказались, имели бы дело со мной и тогда, – дон взмахнул рукой, указуя на Бонасеру, – вы уж поверьте мне, они боялись бы вас. – Прошу вас, будьте моим другом. Дон Корлеоне положил руку ему на плечо. – Да будет так. Справедливость восторжествует. Возможно, в свой час, если этот час вообще когда-нибудь настанет, я попрошу тебя об ответной услуге. Но пока считай, что мое правосудие – подарок от крестной матери вашей дочери, моей жены. Когда за благодарным гробовщиком закрылась дверь, дон Корлеоне распорядился: – Поручи это дело Клеменце, Том, да пусть направит туда надежных ребят, чтобы не сдурели от вида крови. Мы все-таки не убийцы, что бы ни думал о нас этот тупой могильщик.