Райнер Мария Рильке: 95 высказываний о главном

Подборка из 95 цитат Райнера Марии Рильке: от иронии до философии. Листайте и выбирайте своё.

1. «

   Эта мука — проходить трясиной Неизведанного в путах дней - Поступи подобна лебединой.

   Эта мука — проходить трясиной Неизведанного в путах дней - Поступи подобна лебединой.
2. «

   Нет без тебя мне жизни на земле. Утрачу слух – я все равно услышу, Очей лишусь – еще ясней увижу. Без ног я догоню тебя во мгле. Отрежь язык – я поклянусь губами. Сломай мне руки – сердцем обниму. Разбей мне сердце – мозг мой будет биться Навстречу милосердью твоему. А если вдруг меня охватит пламя И я в огне любви твоей сгорю – Тебя в потоке крови растворю.

   Нет без тебя мне жизни на земле. Утрачу слух – я все равно услышу, Очей лишусь – еще ясней увижу. Без ног я догоню тебя во мгле. Отрежь язык – я поклянусь губами. Сломай мне руки – сердцем обниму. Разбей мне сердце – мозг мой будет биться Навстречу милосердью твоему. А если вдруг меня охватит пламя И я в огне любви твоей сгорю – Тебя в потоке крови растворю.
3. «

   Произведение искусства хорошо тогда, когда оно создано по внутренней необходимости. В этом особом происхождении заключен и весь приговор о нем; никакого другого не существует. Вот почему, уважаемый господин Каппус, я могу дать Вам только один совет: уйдите в себя, исследуйте те глубины, в которых Ваша жизнь берет свой исток, у этого истока Вы найдете ответ на вопрос, надо ли Вам творить. Быть может, окажется, что Вы призваны быть художником. Тогда примите на себя этот жребий, несите его груз и его величие, никогда не спрашивая о награде, которая может прийти извне. Творческий дух должен быть миром в себе и все находить в самом себе или в природе, с которой он заключил союз.

   Произведение искусства хорошо тогда, когда оно создано по внутренней необходимости. В этом особом происхождении заключен и весь приговор о нем; никакого другого не существует. Вот почему, уважаемый господин Каппус, я могу дать Вам только один совет: уйдите в себя, исследуйте те глубины, в которых Ваша жизнь берет свой исток, у этого истока Вы найдете ответ на вопрос, надо ли Вам творить. Быть может, окажется, что Вы призваны быть художником. Тогда примите на себя этот жребий, несите его груз и его величие, никогда не спрашивая о награде, которая может прийти извне. Творческий дух должен быть миром в себе и все находить в самом себе или в природе, с которой он заключил союз.

   — Письма к молодому поэту · книга
4. «

   Оставь без глаз — всё ж я тебя увижу; Оставь без слуха — я тебя услышу; Я и без ног пойду стезей твоею; Я и немой воззвать к тебе сумею; А если рук лишусь я ко всему — Тебя своим я сердцем обниму; А сердцу повелишь остановиться — Мой мозг к тебе прорвется, как зарница; Теперь еще и мозг мой умертви — Я понесу тебя в своей крови.

   Оставь без глаз — всё ж я тебя увижу; Оставь без слуха — я тебя услышу; Я и без ног пойду стезей твоею; Я и немой воззвать к тебе сумею; А если рук лишусь я ко всему — Тебя своим я сердцем обниму; А сердцу повелишь остановиться — Мой мозг к тебе прорвется, как зарница; Теперь еще и мозг мой умертви — Я понесу тебя в своей крови.
5. «

   Он ждет, чтоб высшее начало Его все чаще побеждало, Чтобы расти ему в ответ.

   Он ждет, чтоб высшее начало Его все чаще побеждало, Чтобы расти ему в ответ.

   — Созерцание · книга
6. «

   Нет, я не из камня башню строю - из живого сердца моего: есть ещё и боль, и мир покоя там, где нет, казалось, ничего.

   Нет, я не из камня башню строю - из живого сердца моего: есть ещё и боль, и мир покоя там, где нет, казалось, ничего.
7. «

   Быть художником — это значит отказаться от расчёта и счёта. Расти как дерево, которое не торопит своих соков и встречает внешние бури без волнений, без страха, что за ними вслед не наступит лето. Оно придёт, но придёт лишь для терпеливых, которые живут так, словно впереди у них вечность, так беззаботно тихо и широко. Я учусь этому ежедневно, учусь в страданиях, которым я благодарен. Терпение — это всё.

   Быть художником — это значит отказаться от расчёта и счёта. Расти как дерево, которое не торопит своих соков и встречает внешние бури без волнений, без страха, что за ними вслед не наступит лето. Оно придёт, но придёт лишь для терпеливых, которые живут так, словно впереди у них вечность, так беззаботно тихо и широко. Я учусь этому ежедневно, учусь в страданиях, которым я благодарен. Терпение — это всё.

   — Письма к молодому поэту · книга
8. «

   Прежде мне не приходило в голову, какое на свете множество лиц. Людей — бездна, а лиц еще больше, ведь у каждого их несколько. Есть люди, которые одно лицо носят годами, оно, разумеется, снашивается, грязнится, может прохудиться на складках, растягивается, как перчатка, которую надевали в дорогу. Это – простые, бережливые люди; они не меняют лица, даже не отдают его в стирку. Сойдет, говорят они, и кто им докажет обратное? Но напрашивается вопрос, раз у них несколько лиц, – что делают они с остальными? Они их берегут. Еще дети поносят. Однако, бывает, их пес, выходя на прогулку, щеголяет в хозяйском лице. Ну и что такого? Лицо есть лицо. А есть люди, которые невероятно часто меняют лица, одно за другим, и лица на них просто горят. Сперва им кажется, что на их век лиц хватит, но вот им нет сорока, а остается последнее. В этом, бесспорно, своя трагедия. Они не привыкли беречь лицо, последнее за восемь дней снашивается до дыр, во многих местах делается тонким, как бумага; и все больше просвечивает изнанка, не-лицо, и так они вынуждены расхаживать.

   Прежде мне не приходило в голову, какое на свете множество лиц. Людей — бездна, а лиц еще больше, ведь у каждого их несколько. Есть люди, которые одно лицо носят годами, оно, разумеется, снашивается, грязнится, может прохудиться на складках, растягивается, как перчатка, которую надевали в дорогу. Это – простые, бережливые люди; они не меняют лица, даже не отдают его в стирку. Сойдет, говорят они, и кто им докажет обратное? Но напрашивается вопрос, раз у них несколько лиц, – что делают они с остальными? Они их берегут. Еще дети поносят. Однако, бывает, их пес, выходя на прогулку, щеголяет в хозяйском лице. Ну и что такого? Лицо есть лицо. А есть люди, которые невероятно часто меняют лица, одно за другим, и лица на них просто горят. Сперва им кажется, что на их век лиц хватит, но вот им нет сорока, а остается последнее. В этом, бесспорно, своя трагедия. Они не привыкли беречь лицо, последнее за восемь дней снашивается до дыр, во многих местах делается тонким, как бумага; и все больше просвечивает изнанка, не-лицо, и так они вынуждены расхаживать.

   — Записки Мальте Лауридса Бригге · книга
9. «

   В том, что выныривает из глуби, есть свежая, отдохнувшая сила, а то, что было всегда, увяло от слишком частых воспоминаний.

   В том, что выныривает из глуби, есть свежая, отдохнувшая сила, а то, что было всегда, увяло от слишком частых воспоминаний.

   — Записки Мальте Лауридса Бригге · книга
10. «

    Над белым замком всё белым-бело. В зеркальный зал крадётся слепо ужас. Вцепился в стены плющ, предсмертно тужась. Дороги в мир давно перемело.

    Над белым замком всё белым-бело. В зеркальный зал крадётся слепо ужас. Вцепился в стены плющ, предсмертно тужась. Дороги в мир давно перемело.
11. «

    Ты не вправе открывать ни одной книги, если не готов прочитать их все.

    Ты не вправе открывать ни одной книги, если не готов прочитать их все.

    — Записки Мальте Лауридса Бригге · книга
12. «

    Будущее неотвратимо, дорогой господин Каппус, но мы движемся в бесконечном пространстве. Как же нам может быть не трудно? Если мы еще раз говорим об одиночестве, то нам становится все яснее, что, в сущности, здесь нет никакого выбора. Мы неизменно одиноки. Можно обманываться на этот счет и поступать так, словно бы этого не было. Вот и всё. Но насколько же лучше понять, что это именно так, и во всем исходить из этого.

    Будущее неотвратимо, дорогой господин Каппус, но мы движемся в бесконечном пространстве. Как же нам может быть не трудно? Если мы еще раз говорим об одиночестве, то нам становится все яснее, что, в сущности, здесь нет никакого выбора. Мы неизменно одиноки. Можно обманываться на этот счет и поступать так, словно бы этого не было. Вот и всё. Но насколько же лучше понять, что это именно так, и во всем исходить из этого.

    — Письма к молодому поэту · книга
13. «

    Где ты, счастье взоров голубиных? Не найти его, не доискаться. Светлая вода стоит в ложбинах, вечер кровью брызнул в тень акаций.

    Где ты, счастье взоров голубиных? Не найти его, не доискаться. Светлая вода стоит в ложбинах, вечер кровью брызнул в тень акаций.
14. «

    Любить другого, возможно, это самое трудное на свете, вся остальная работа в нашей жизни — лишь приготовление к этому.

    Любить другого, возможно, это самое трудное на свете, вся остальная работа в нашей жизни — лишь приготовление к этому.
15. «

    Терпеть — дар женщины.

    Терпеть — дар женщины.
16. «

    Как душу удержать мне, чтоб она, с тобой расставшись, встречи не искала? О если бы, забытая, одна, она в дремучем сумраке лежала, запрятанная мной в тайник такой, куда б ничто твоё не проникало!

    Как душу удержать мне, чтоб она, с тобой расставшись, встречи не искала? О если бы, забытая, одна, она в дремучем сумраке лежала, запрятанная мной в тайник такой, куда б ничто твоё не проникало!
17. «

    Быть может, все драконы нашей жизни — это принцессы, которые ждут лишь той минуты, когда они увидят нас прекрасными и мужественными. Быть может, всё страшное в конце концов есть лишь беспомощное, которое ожидает нашей помощи.

    Быть может, все драконы нашей жизни — это принцессы, которые ждут лишь той минуты, когда они увидят нас прекрасными и мужественными. Быть может, всё страшное в конце концов есть лишь беспомощное, которое ожидает нашей помощи.

    — Письма к молодому поэту · книга
18. «

    Затем: страданье длится слишком долго и слишком тяжело для нас, страданье от лжелюбви, кивающей на давность привычки называться правом и расти в ботву из всей неправоты. Где, у кого есть право на владенье? Владенье тем, что и себя не держит, что лишь себя, подхватывая, ловит, отбрасывая, как ребенок мяч. И как не может флотоводец Нику к форштевню прикрепить насильно, если своя же собственная легкокрылость её уносит в светлый ветер моря, - так женщину никто не призовет, когда она, не видя нас, уходит по узенькой полоске жизни, как сквозь чудо, — и уходит без опаски: ведь страсть — она не долг и не вина. Вина — предать свой труд, себя, вина - в любви не умножать ничьей свободы своей свободой, что с трудом обрёл. И нам дано, где любим, только это: друг друга отпустить; мы держим то, что нам само упало, ни за что.

    Затем: страданье длится слишком долго и слишком тяжело для нас, страданье от лжелюбви, кивающей на давность привычки называться правом и расти в ботву из всей неправоты. Где, у кого есть право на владенье? Владенье тем, что и себя не держит, что лишь себя, подхватывая, ловит, отбрасывая, как ребенок мяч. И как не может флотоводец Нику к форштевню прикрепить насильно, если своя же собственная легкокрылость её уносит в светлый ветер моря, - так женщину никто не призовет, когда она, не видя нас, уходит по узенькой полоске жизни, как сквозь чудо, — и уходит без опаски: ведь страсть — она не долг и не вина. Вина — предать свой труд, себя, вина - в любви не умножать ничьей свободы своей свободой, что с трудом обрёл. И нам дано, где любим, только это: друг друга отпустить; мы держим то, что нам само упало, ни за что.
19. «

    И стройный человек в одежде синей Шёл молча первым и смотрел вперёд. Ел, не жуя, дорогу шаг его, Тяжёлой ношей из каскада складок Свисали крепко стиснутые руки, Почти совсем забыв о лёгкой лире, Которая врастала в левый локоть, Как роза в сук оливковый врастает... <...> Шла рядом с богом между тем она, Хоть и мешал ей слишком длинный саван, Шла неуверенно, неторопливо. Она в себе замкнулась, как на сносях, Не думая о том, кто впереди, И о своём пути, который в жизнь ведёт. Своею переполнена кончиной, Она в себе замкнулась. Как плод созревший — сладостью и мраком, Она была полна своею смертью. Своею непонятной, новой смертью. <...> Навеки перестала быть она Красавицею белокурой песен, Благоуханным островом в постели. Тот человек ей больше не владел.

    И стройный человек в одежде синей Шёл молча первым и смотрел вперёд. Ел, не жуя, дорогу шаг его, Тяжёлой ношей из каскада складок Свисали крепко стиснутые руки, Почти совсем забыв о лёгкой лире, Которая врастала в левый локоть, Как роза в сук оливковый врастает... <...> Шла рядом с богом между тем она, Хоть и мешал ей слишком длинный саван, Шла неуверенно, неторопливо. Она в себе замкнулась, как на сносях, Не думая о том, кто впереди, И о своём пути, который в жизнь ведёт. Своею переполнена кончиной, Она в себе замкнулась. Как плод созревший — сладостью и мраком, Она была полна своею смертью. Своею непонятной, новой смертью. <...> Навеки перестала быть она Красавицею белокурой песен, Благоуханным островом в постели. Тот человек ей больше не владел.
20. «

    Над белым замком хлопьев хоровод. В пустынных залах — леденящий холод. Повсюду — смерть. И край стены отколот. И снег лежит от окон до ворот.

    Над белым замком хлопьев хоровод. В пустынных залах — леденящий холод. Повсюду — смерть. И край стены отколот. И снег лежит от окон до ворот.