12 цитат Сергея Лифантьева (Скрытимира Волк) для тех, кто любит думать

Подборка из 12 цитат Сергея Лифантьева (Скрытимира Волк): от иронии до философии. Листайте и выбирайте своё.

1. «

   До сих пор на Волхове мы чужие. Сам ведаешь: как повоевал государь Иван Новгород, так всю знать оттуда горстью сгреб, да по всей земле рассеял, чтоб бунта от вас не знать. Тебя, вон, в Орешек занесло. Ныне в Новгороде старой речи и не слыхать почти. По-московски все бают. Шьют да кроют, тешут да строят — все на московский лад. Как в Москве все было, да больше не будет...

   До сих пор на Волхове мы чужие. Сам ведаешь: как повоевал государь Иван Новгород, так всю знать оттуда горстью сгреб, да по всей земле рассеял, чтоб бунта от вас не знать. Тебя, вон, в Орешек занесло. Ныне в Новгороде старой речи и не слыхать почти. По-московски все бают. Шьют да кроют, тешут да строят — все на московский лад. Как в Москве все было, да больше не будет...

   — новгородский гость · книга
2. «

   В песнях все легко — и в бой идти, не гнувшись, и помирать с последним словом. И вокруг тебя море огня, небо взрывами скрыто, а ты идешь в потрепанной форме, красное знамя выносишь.

   В песнях все легко — и в бой идти, не гнувшись, и помирать с последним словом. И вокруг тебя море огня, небо взрывами скрыто, а ты идешь в потрепанной форме, красное знамя выносишь.

   — пулеметчик заградотряда Потенин · книга
3. «

   — Так вот, Богдан. У них в их священном писании так и сказано, как Саид сегодня верещал: кто иной веры — тот и не человек вовсе. Меж собой они честные да манерные, а вот иноверца обмануть, убить, или еще чего подлое учинить — у них и не грех вовсе, все их богом прощается. Но это на одной странице. Перелистни их писание чуть дальше — будут там слова о милости, смирении да честности. На все случаи жизни книжка: и на подлость оправдания найдутся, и на честность благословления. — Так а как же сами они с такой кашей в голове живут? — Знаешь Богдан... — Угоняй закурил — а я не знаю. Вот не знаю, и все. Никто и никогда не сможет быть уверен, что правильно объяснит нам, отчего честный становится подлым, радушный — убийцей, человек — нелюдью. Знаю только, что это — сплошь и рядом. И знаю, что нельзя на бесчеловечность глаза закрывать. Иначе до того момента дозакрываешься, когда бесчеловечность тебе эти самые глазки ножиком выковыряет. А еще точно знаю, что не нация, не вера определяет людское скотство, а одни только человеческие поступки. Беда лишь в том, что иногда самые гнусности та или иная группа людей объявляет эталоном своей веры или главными национальными чертами. Оппозицию вырезают, а терпилы и не то стерпят. Быть может и у ЭТИХ с самого начала в почете были честь, милость и доблесть, да кто его знает, где наперекосяк все пошло. Угоняй помолчал, собираясь мыслями, и закончил: — Я так думаю, боец. Быть честным, милостивым, доблестным — для низкой души это накладно и тяжело: удовольствиями жертвовать приходится, крысиной выгодой да безнаказанностью. Почета за праведность мало, выгоды — вообще никакой. Вот и думает всякая сволота, что для бога своего равноценно будет, если, вместо личной доблести да чести, просто инакомыслящих убивать. Это же проще, хоть и бесчестно. Проще да почетнее. И удовольствием своим крысиным жертвовать не нужно. Так через людскую халяву и скотинеют. И народы и веры. А так все или не так — уж не могу тебе, Богдан сказать.

   — Так вот, Богдан. У них в их священном писании так и сказано, как Саид сегодня верещал: кто иной веры — тот и не человек вовсе. Меж собой они честные да манерные, а вот иноверца обмануть, убить, или еще чего подлое учинить — у них и не грех вовсе, все их богом прощается. Но это на одной странице. Перелистни их писание чуть дальше — будут там слова о милости, смирении да честности. На все случаи жизни книжка: и на подлость оправдания найдутся, и на честность благословления. — Так а как же сами они с такой кашей в голове живут? — Знаешь Богдан... — Угоняй закурил — а я не знаю. Вот не знаю, и все. Никто и никогда не сможет быть уверен, что правильно объяснит нам, отчего честный становится подлым, радушный — убийцей, человек — нелюдью. Знаю только, что это — сплошь и рядом. И знаю, что нельзя на бесчеловечность глаза закрывать. Иначе до того момента дозакрываешься, когда бесчеловечность тебе эти самые глазки ножиком выковыряет. А еще точно знаю, что не нация, не вера определяет людское скотство, а одни только человеческие поступки. Беда лишь в том, что иногда самые гнусности та или иная группа людей объявляет эталоном своей веры или главными национальными чертами. Оппозицию вырезают, а терпилы и не то стерпят. Быть может и у ЭТИХ с самого начала в почете были честь, милость и доблесть, да кто его знает, где наперекосяк все пошло. Угоняй помолчал, собираясь мыслями, и закончил: — Я так думаю, боец. Быть честным, милостивым, доблестным — для низкой души это накладно и тяжело: удовольствиями жертвовать приходится, крысиной выгодой да безнаказанностью. Почета за праведность мало, выгоды — вообще никакой. Вот и думает всякая сволота, что для бога своего равноценно будет, если, вместо личной доблести да чести, просто инакомыслящих убивать. Это же проще, хоть и бесчестно. Проще да почетнее. И удовольствием своим крысиным жертвовать не нужно. Так через людскую халяву и скотинеют. И народы и веры. А так все или не так — уж не могу тебе, Богдан сказать.

   — Полковник Угоняев (Угоняй) · книга
4. «

   — У, сволочи, — кулаками машет кривой сапожник — чтоб вас палач четвертовал, а черти в аду крюком таскали! Ишь! Палку у меня отбирали, мол, не бей жену без вины! Моя жена и палка моя — что хочу, то и молочу! Я законный человек и налоги плачу! Неча меня геройствовать, не за что!

   — У, сволочи, — кулаками машет кривой сапожник — чтоб вас палач четвертовал, а черти в аду крюком таскали! Ишь! Палку у меня отбирали, мол, не бей жену без вины! Моя жена и палка моя — что хочу, то и молочу! Я законный человек и налоги плачу! Неча меня геройствовать, не за что!

   — сапожник Риги · книга
5. «

   И ведь сколько раз так! Не пять и не десять! Петро, как в бой, то ногу подвернет, то раненым застонет, а потом скажет — показалось! Вахтанг боя не боится, а отстреляет обойму — сидит, дескать — долг выполнил. Придут проверять — он гильзы да ствол в гари покажет. Мол, стрелял, да, а что не умер за родину — извините, в другой раз постараюсь! Савельич на него похож, да повадка другая. Этот, как в атаку идти — всех вперед пропустит. И ведь не предъявишь ему! Тоже ведь в огне побывал! А вот манера такая гниленькая имеется — расчет. Пропустить всех вперед под пули, глядишь — на тебя и не хватит.

   И ведь сколько раз так! Не пять и не десять! Петро, как в бой, то ногу подвернет, то раненым застонет, а потом скажет — показалось! Вахтанг боя не боится, а отстреляет обойму — сидит, дескать — долг выполнил. Придут проверять — он гильзы да ствол в гари покажет. Мол, стрелял, да, а что не умер за родину — извините, в другой раз постараюсь! Савельич на него похож, да повадка другая. Этот, как в атаку идти — всех вперед пропустит. И ведь не предъявишь ему! Тоже ведь в огне побывал! А вот манера такая гниленькая имеется — расчет. Пропустить всех вперед под пули, глядишь — на тебя и не хватит.

   — пулеметчик заградотряда Потенин · книга
6. «

   А ты глядишь. И вдруг понимаешь, что уже видел эти лица. Трусливая подлость делает их у людей одинаковыми. На одного взгляни — второго увидишь. И вот сейчас бежали, бежали в безопасное место прямо через тебя Петрухи, Вахтанги, Савельичи! Все они простительно хотели пожить! А вдали, брошенные ими, непростительно умирали Лешки и падали на землю молоденькие медсестры, не успевшие донести раненых.

   А ты глядишь. И вдруг понимаешь, что уже видел эти лица. Трусливая подлость делает их у людей одинаковыми. На одного взгляни — второго увидишь. И вот сейчас бежали, бежали в безопасное место прямо через тебя Петрухи, Вахтанги, Савельичи! Все они простительно хотели пожить! А вдали, брошенные ими, непростительно умирали Лешки и падали на землю молоденькие медсестры, не успевшие донести раненых.

   — пулеметчик заградотряда Потенин · книга
7. «

   — Герои, — бурчит бургомистр — что геройство их — лезть, где не просят? И что с того, что ятваги уж у самых ворот полки строят? Откупились бы мы! А не пошел бы впрок откуп — и под врагом пожили бы спокойненько! Что же – не ужались бы чуть? Так нет, герой выискался – народ баламутить! За свободу, мол, да за честь! Что же теперь, умирать людям за какую-то свободу прикажете? И что это за честь такая, что ради нее теплый угол бросать, да на бой бежать? Не в карман положить, да не съесть, а туда же — честь! Тьфу! И как нам теперь с ятвагами побитыми дела вести? Всю политику погубили — герои!

   — Герои, — бурчит бургомистр — что геройство их — лезть, где не просят? И что с того, что ятваги уж у самых ворот полки строят? Откупились бы мы! А не пошел бы впрок откуп — и под врагом пожили бы спокойненько! Что же – не ужались бы чуть? Так нет, герой выискался – народ баламутить! За свободу, мол, да за честь! Что же теперь, умирать людям за какую-то свободу прикажете? И что это за честь такая, что ради нее теплый угол бросать, да на бой бежать? Не в карман положить, да не съесть, а туда же — честь! Тьфу! И как нам теперь с ятвагами побитыми дела вести? Всю политику погубили — герои!

   — бургомистр Риги · книга
8. «

   — Меч твой добрый — не предаст в бою. Конь твой верный — не бросит хозяина. Вера наша крепка — избраны мы у бога. Дело тебе — с князем идти. Долю возьмешь — дому прибыток. Князь сприметит — ближником станешь. Да глуп не будь, не запамятуй, что за долей идешь, а не за смертью. Много у князя язычников, пусть они умирают.

   — Меч твой добрый — не предаст в бою. Конь твой верный — не бросит хозяина. Вера наша крепка — избраны мы у бога. Дело тебе — с князем идти. Долю возьмешь — дому прибыток. Князь сприметит — ближником станешь. Да глуп не будь, не запамятуй, что за долей идешь, а не за смертью. Много у князя язычников, пусть они умирают.

   — варяг Федор · книга
9. «

   Что утрется в стопервый раз? Пот с пылью или пот с кровью? Битва кипит — что каша в котле. Кто заварил — уж неведомо. Все сейчас у нее на расхлебе. И пора, пора бы уже разойтись по станам, выправляя ломаные доспехи да подбирая раненых. Разойтись, с боя похмельными, а поутру, на остывшую голову — мир выторговывать.

   Что утрется в стопервый раз? Пот с пылью или пот с кровью? Битва кипит — что каша в котле. Кто заварил — уж неведомо. Все сейчас у нее на расхлебе. И пора, пора бы уже разойтись по станам, выправляя ломаные доспехи да подбирая раненых. Разойтись, с боя похмельными, а поутру, на остывшую голову — мир выторговывать.

   — Мир языческой сказки. Книга 2. Сказание о Человеке · книга
10. «

    — А так! Живет степняк у себя в Диком Поле! И гадить привык не там, где место отхожее, а там, где другими не нагажено! Первый степняк, видать, весь на колышки изошел: степь-то большая, за всю жизнь не обгадишь! Да наплодил степнячат... Те справляются! Загадят стоянку — снимут юрты, да перейдут, где еще не нагажено! И юрты ставят, как гадят — не так, как ладно, да соразмерно, а где еще не ставлено. И плевать им, что ни красоты, ли ладу, ни порядку! Так вашу Москву и перестепнячат на свой лад!

    — А так! Живет степняк у себя в Диком Поле! И гадить привык не там, где место отхожее, а там, где другими не нагажено! Первый степняк, видать, весь на колышки изошел: степь-то большая, за всю жизнь не обгадишь! Да наплодил степнячат... Те справляются! Загадят стоянку — снимут юрты, да перейдут, где еще не нагажено! И юрты ставят, как гадят — не так, как ладно, да соразмерно, а где еще не ставлено. И плевать им, что ни красоты, ли ладу, ни порядку! Так вашу Москву и перестепнячат на свой лад!

    — киевский гость · книга
11. «

    Герои! Выискались герои — милости прошу за наш живот да на вражьи стрелы! И нам благо, и вам – зуд геройский подунять! А больше вы ни на что и не надобны! Что же вы своих же соседей жизни учить вздумали?! Не пьянствуй, мол, не валяйся свиньей в грязи! А я на свои пью! Да валяюсь – никому не мешаю! Нет такого закона, чтобы пьяным валяться запрещал! А нет запрета – значит, мне можно! Достали проклятые!

    Герои! Выискались герои — милости прошу за наш живот да на вражьи стрелы! И нам благо, и вам – зуд геройский подунять! А больше вы ни на что и не надобны! Что же вы своих же соседей жизни учить вздумали?! Не пьянствуй, мол, не валяйся свиньей в грязи! А я на свои пью! Да валяюсь – никому не мешаю! Нет такого закона, чтобы пьяным валяться запрещал! А нет запрета – значит, мне можно! Достали проклятые!

    — лодочник Риги · книга
12. «

    Брызнуло горячим да алым. Хрипом захлебнулся боевой клич. Копья трещат — как трава при пожаре. Головы отдельно от тул летят, на тебя глядят — просят о чем-то. Кони плачут, как дети без мамки. И нет бою конца: один падет — второй за него рвется, срубишь врага — друг его тебя срубит. И лежат на земле павшие да с живыми лицами, будто шепчут белыми губами:

    Брызнуло горячим да алым. Хрипом захлебнулся боевой клич. Копья трещат — как трава при пожаре. Головы отдельно от тул летят, на тебя глядят — просят о чем-то. Кони плачут, как дети без мамки. И нет бою конца: один падет — второй за него рвется, срубишь врага — друг его тебя срубит. И лежат на земле павшие да с живыми лицами, будто шепчут белыми губами:

    — Мир языческой сказки. Книга 2. Сказание о Человеке · книга