50 цитат от Татьяны Соломатины

Подборка из 50 цитат Татьяны Соломатины: от иронии до философии. Листайте и выбирайте своё.

1. «

   Люди. Рабы условностей и стереотипов. Склонные начинать новую жизнь в понедельник, а нового счастья ждать непременно на Новый год, а не гуляя во дворе с собакой.

   Люди. Рабы условностей и стереотипов. Склонные начинать новую жизнь в понедельник, а нового счастья ждать непременно на Новый год, а не гуляя во дворе с собакой.

   — Двойное дыхание · книга
2. «

   Маленькая сучка начинает плакать на руках у мужа Автора, как плачут дети, когда совсем страшное уже позади и больше не будет больно, и будут конфеты, и будет покой и свой дом, и тепло, и любовь, но надо выплакать то, что было. Выплакать страшное. Начинает плакать, как плачут дети не тогда, когда им не разрешают есть ананасные конфеты, а как плачут они в сильную грудь, в успокоение и умиротворение от уже случившегося, оттого, что уже не исправишь, оттого, что уже прошло, но было больно! Было больно! Было больно! И с каждой такой маленькой слезой страшное былое больное уходит, утекает в ту часть безвременья, что подлежит уничтожению, окончательному сожжению на адовых сковородах. Потому что ад – это вовсе не место бесконечных мук, где всех нас и всех их ждёт расплата по кредитам. Всё совсем не так. Ад – это печи, муки утилизирующие. Горят не грешники. Сгорает грешное. У кого – при жизни – чужое, у иных – после смерти – своё. Увы, температура в геенне огненной для всех одинакова, и каждый градус по Цельсию ощущается своей собственной шкурой в обоих случаях. Муки ждут и тех и других – всех нас, – разница лишь в том, какая «ткань» останется на месте «адова ожога» – радость света или темнота пустоты. Но вечной боли не будет ни у кого.

   Маленькая сучка начинает плакать на руках у мужа Автора, как плачут дети, когда совсем страшное уже позади и больше не будет больно, и будут конфеты, и будет покой и свой дом, и тепло, и любовь, но надо выплакать то, что было. Выплакать страшное. Начинает плакать, как плачут дети не тогда, когда им не разрешают есть ананасные конфеты, а как плачут они в сильную грудь, в успокоение и умиротворение от уже случившегося, оттого, что уже не исправишь, оттого, что уже прошло, но было больно! Было больно! Было больно! И с каждой такой маленькой слезой страшное былое больное уходит, утекает в ту часть безвременья, что подлежит уничтожению, окончательному сожжению на адовых сковородах. Потому что ад – это вовсе не место бесконечных мук, где всех нас и всех их ждёт расплата по кредитам. Всё совсем не так. Ад – это печи, муки утилизирующие. Горят не грешники. Сгорает грешное. У кого – при жизни – чужое, у иных – после смерти – своё. Увы, температура в геенне огненной для всех одинакова, и каждый градус по Цельсию ощущается своей собственной шкурой в обоих случаях. Муки ждут и тех и других – всех нас, – разница лишь в том, какая «ткань» останется на месте «адова ожога» – радость света или темнота пустоты. Но вечной боли не будет ни у кого.

   — Большая собака · книга
3. «

   Весь мир — больница. Огромная многопрофильная больница.

   Весь мир — больница. Огромная многопрофильная больница.

   — Акушер-Ха! · книга
4. «

   «Бегущий не в спортивном костюме вызывает подозрения», — говаривала в свое время моя великолепная бабушка

   «Бегущий не в спортивном костюме вызывает подозрения», — говаривала в свое время моя великолепная бабушка

   — Акушер-Ха! · книга
5. «

   Хаос он на то и хаос, что его не надо упорядочивать…

   Хаос он на то и хаос, что его не надо упорядочивать…

   — Акушер-Ха! · книга
6. «

   Она умная девочка, но пока слишком юная. Потому морщит нос и с лёгким оттенком высокомерия всех выросших в «центре» недоумевает: «Как это можно любить?!» Она пока не понимает, не знает, что «нравится» и «люблю» – не синонимы. Даже не предполагает, что можно любить то, что не нравится, и ненавидеть нравящееся.

   Она умная девочка, но пока слишком юная. Потому морщит нос и с лёгким оттенком высокомерия всех выросших в «центре» недоумевает: «Как это можно любить?!» Она пока не понимает, не знает, что «нравится» и «люблю» – не синонимы. Даже не предполагает, что можно любить то, что не нравится, и ненавидеть нравящееся.

   — Большая собака · книга
7. «

   Но боль была не тупая, ноющая… Боль была кинжальная. Как будто без наркоза отрезали какой-то фрагмент не то жизни, не то самого тела.

   Но боль была не тупая, ноющая… Боль была кинжальная. Как будто без наркоза отрезали какой-то фрагмент не то жизни, не то самого тела.

   — Коммуна или Студенческий роман · книга
8. «

   Мне начинает казаться, что на всём белом свете нет ни одного нормального настоящего мужчины. В моём, конечно, понимании. Нет, бывают фигуристые, красивые, умные, богатые, спокойные. Издалека. А как только ты начинаешь присматриваться или, не дай бог, жить с ними — о ужас! — под одной крышей, так выясняется, что всё немного иначе.

   Мне начинает казаться, что на всём белом свете нет ни одного нормального настоящего мужчины. В моём, конечно, понимании. Нет, бывают фигуристые, красивые, умные, богатые, спокойные. Издалека. А как только ты начинаешь присматриваться или, не дай бог, жить с ними — о ужас! — под одной крышей, так выясняется, что всё немного иначе.

   — Женя · книга
9. «

   Удивительно бездонна детская чаша познания. Не испить жаждущему. Пока он, увы, не повзрослеет. И его не перестанут переполнять до краёв следы капель дождя на мокром песке, рваная страсть открытого огня, нежное изумрудное волнисто-колеблющееся кольцо бесконечности не окажется обычной водорослью ламинарией, а запах сирени не станет таким же обычным и неинтересным для обоняния, как старый английский замок для старого русского слесаря

   Удивительно бездонна детская чаша познания. Не испить жаждущему. Пока он, увы, не повзрослеет. И его не перестанут переполнять до краёв следы капель дождя на мокром песке, рваная страсть открытого огня, нежное изумрудное волнисто-колеблющееся кольцо бесконечности не окажется обычной водорослью ламинарией, а запах сирени не станет таким же обычным и неинтересным для обоняния, как старый английский замок для старого русского слесаря

   — Большая собака · книга
10. «

    Слёзы, эти надёжные защитники маленьких детей от всех невзгод

    Слёзы, эти надёжные защитники маленьких детей от всех невзгод

    — Большая собака · книга
11. «

    У живущих на юге с рождения вырабатывается удивительная привычка – они смотрят на солнце, не прищуриваясь. Правда у этой медали есть обратная сторона – волею судеб оказавшись на севере, они же не могут обойтись без солнцезащитных очков

    У живущих на юге с рождения вырабатывается удивительная привычка – они смотрят на солнце, не прищуриваясь. Правда у этой медали есть обратная сторона – волею судеб оказавшись на севере, они же не могут обойтись без солнцезащитных очков

    — Большая собака · книга
12. «

    Мужчинам свойственно относиться к детям, как к людям, а не как к собственности.

    Мужчинам свойственно относиться к детям, как к людям, а не как к собственности.

    — Акушер-Ха! · книга
13. «

    Подростки ещё более жестоки, чем дети. Ещё не избавились от детской жестокости, но уже обзавелись взрослой. И ещё не научились эту взрослую жестокость скрывать. Берегитесь подростков. Они как та японская рыба, если не уметь её готовить...

    Подростки ещё более жестоки, чем дети. Ещё не избавились от детской жестокости, но уже обзавелись взрослой. И ещё не научились эту взрослую жестокость скрывать. Берегитесь подростков. Они как та японская рыба, если не уметь её готовить...

    — Папа · книга
14. «

    Цинизм – это броня. Это щит. Если постоянно ходить под ледяным дождем – заболеешь и умрёшь, или закалишься

    Цинизм – это броня. Это щит. Если постоянно ходить под ледяным дождем – заболеешь и умрёшь, или закалишься

    — Акушер-Ха! · книга
15. «

    Даже очень любящие друг друга люди спорят, но это вовсе не означает, что их любовь хоть на йоту изменяет своё состояние.

    Даже очень любящие друг друга люди спорят, но это вовсе не означает, что их любовь хоть на йоту изменяет своё состояние.

    — Папа · книга
16. «

    У собак только один бог – человек. Преступление против человека для собаки – смертный грех, смертью и караемый

    У собак только один бог – человек. Преступление против человека для собаки – смертный грех, смертью и караемый

    — Большая собака · книга
17. «

    Автор умеет ждать. И дожидаться. Большого Мужчину. Большую Собаку. И Большого Читателя.

    Автор умеет ждать. И дожидаться. Большого Мужчину. Большую Собаку. И Большого Читателя.

    — Большая собака · книга
18. «

    Заводить одну собаку после другой, лишь бы была, так же глупо, как после погибшего мужа тут же кидаться на поиски другого, лишь бы был. Собаки, как люди, либо случаются сами, либо больше с тобой не случаются. Случится — заведу. Только вот уже десять лет не случается со мной собака. И, возможно, не случится никогда. Но это совершенно не важно. Потому что у меня была собака. И был мой большой мужчина. Не важно сколько времени. Он был мой единственный мужчина. И, потому что он был, теперь есть вы.

    Заводить одну собаку после другой, лишь бы была, так же глупо, как после погибшего мужа тут же кидаться на поиски другого, лишь бы был. Собаки, как люди, либо случаются сами, либо больше с тобой не случаются. Случится — заведу. Только вот уже десять лет не случается со мной собака. И, возможно, не случится никогда. Но это совершенно не важно. Потому что у меня была собака. И был мой большой мужчина. Не важно сколько времени. Он был мой единственный мужчина. И, потому что он был, теперь есть вы.

    — Большая собака · книга
19. «

    Я сегодня подавленно-саркастичен, как Гамлет, и уныло-тосклив, как Блок.

    Я сегодня подавленно-саркастичен, как Гамлет, и уныло-тосклив, как Блок.

    — Коммуна или Студенческий роман · книга
20. «

    Чем меньше думаешь о том, что ты делаешь, тем легче двигаться, дышать и производить впечатление.

    Чем меньше думаешь о том, что ты делаешь, тем легче двигаться, дышать и производить впечатление.

    — Акушер-Ха! · книга