Василий Розанов — 84 цитаты с глубоким смыслом

Ниже 84 цитаты Василого Розанова — из книг, писем и интервью. Каждую можно скопировать или сохранить картинкой.

1. «

   Сильная любовь кого-нибудь одного делает ненужной любовь многих.

   Сильная любовь кого-нибудь одного делает ненужной любовь многих.

   — Опавшие листья · книга
2. «

   Любовь есть совершенная отдача себя другому. «Меня» уже нет, а «все — твое». Любовь есть чудо. Нравственное чудо.

   Любовь есть совершенная отдача себя другому. «Меня» уже нет, а «все — твое». Любовь есть чудо. Нравственное чудо.

   — Опавшие листья · книга
3. «

   Но как же расти истории? «Рассвет христианства» и бывал всегда во вспышках... но только едино «вспышках» то «нищенства», то «мученичества», то, наконец, инквизиции. Христиане, наконец, сами себя начали жечь, — жечь «еретиков», жечь философов, мудрецов... Джиордано Бруно. Кальвин сжёг своего друга Сервета, — единственно за то, что он был «libertin», — человек свободного (вообще) образа жизни и нестеснённой жизни. А он был друг его!

   Но как же расти истории? «Рассвет христианства» и бывал всегда во вспышках... но только едино «вспышках» то «нищенства», то «мученичества», то, наконец, инквизиции. Христиане, наконец, сами себя начали жечь, — жечь «еретиков», жечь философов, мудрецов... Джиордано Бруно. Кальвин сжёг своего друга Сервета, — единственно за то, что он был «libertin», — человек свободного (вообще) образа жизни и нестеснённой жизни. А он был друг его!

   — Василий Васильевич Розанов · книга
4. «

   При этом я не отрицаю, что мне самому нравятся, и безумно нравятся, и скуфеечки, и позументы, и пироги в праздник. И если бы не трудное время, прожил бы с этим век. Когда идёт дождик, хорош и зонт. Но не могу я скрывать, что это всё-таки зонт, а не небесный свод, Небесный свод: бык, корова, теленок (много телят). Стадо, семья. Жизнь, деятельность. А не ваши «возглашения», которые какими бы альтами ни «износились», — уху хорошо, а сердцу холодно. <…> У вас только слова, фразы и формы. Слова о «благодати» есть, а благодати настоящей нет. Есть «учение о благодати», но в сердце нет благодати. Есть «наука о благодати», целые главы, — и так он приводит и текстики, и всё. Текстики — курсивом, а обыкновенное изложение просто. И так хорошо напечатана эта печать. Книжка с золотым обрезом и на корешке — золочёный крест. Но это всё — печать. А что в сердце-то напечатано? А сердце пусто бьётся.

   При этом я не отрицаю, что мне самому нравятся, и безумно нравятся, и скуфеечки, и позументы, и пироги в праздник. И если бы не трудное время, прожил бы с этим век. Когда идёт дождик, хорош и зонт. Но не могу я скрывать, что это всё-таки зонт, а не небесный свод, Небесный свод: бык, корова, теленок (много телят). Стадо, семья. Жизнь, деятельность. А не ваши «возглашения», которые какими бы альтами ни «износились», — уху хорошо, а сердцу холодно. <…> У вас только слова, фразы и формы. Слова о «благодати» есть, а благодати настоящей нет. Есть «учение о благодати», но в сердце нет благодати. Есть «наука о благодати», целые главы, — и так он приводит и текстики, и всё. Текстики — курсивом, а обыкновенное изложение просто. И так хорошо напечатана эта печать. Книжка с золотым обрезом и на корешке — золочёный крест. Но это всё — печать. А что в сердце-то напечатано? А сердце пусто бьётся.

   — Василий Васильевич Розанов · книга
5. «

   Я думал, что всё бессмертно. И пел песни. Теперь я знаю, что всё кончится. И песня умолкла.

   Я думал, что всё бессмертно. И пел песни. Теперь я знаю, что всё кончится. И песня умолкла.
6. «

   Душа – это страсть.

   Душа – это страсть.

   — Уединенное · книга
7. «

   В книге — память человеческого рода, она — рупор человеческой мысли.

   В книге — память человеческого рода, она — рупор человеческой мысли.
8. «

   Посмотрите, как пассивна Гретхен в «Фаусте»; решительно она умеет сопротивляться только минуту. Напротив, нравы Римской империи были низки, и мы вовсе не знаем там «нечаянно падающих девушек», не видим бессильных простушек; девушки очень тонко ловили там цезарей, но их... очень мало «ловили». Женщина была развращена, и женщина была активна. Она «падала» с глубоким расчетом, — падала, побеждая, и самым «падением» своим большею частью давила мнимого «победителя». Этим я хочу хоть сколько-нибудь отстоять «падающих девушек» от обычного клейма, на них прибиваемого: «развратница». Ей-же-ей, Гретхен не была развратница. Гёте поэтическим и философским гением дал нам почувствовать в ней всю полноту душевных даров... <...> Увы! Такие-то и соблазняют; и решительно никто, кроме Мефистофеля, не ухаживает за податливыми Мартами. Да, до чего часто «падение» есть не синоним «развратницы», но именно усиленного, подчеркнутого и очень взлелеянного целомудрия! Повторяю, за Мартами не ухаживают, да и Марты падают внимательно, как римские матроны. Висел цветок, — правда, совершенно пассивно; может быть, надеялся на судьбу свою, может быть, потерял надежду. Во всяком случае — он не ваш. Он просто Божий. И мне думается, человек делает ужасный религиозный грех, если, напевая «тру-ля-ля», взял, сощипнул его двумя пальцами, понюхал, бросил и пошел играть в карты. Мне представляется это чем-то ужасным.

   Посмотрите, как пассивна Гретхен в «Фаусте»; решительно она умеет сопротивляться только минуту. Напротив, нравы Римской империи были низки, и мы вовсе не знаем там «нечаянно падающих девушек», не видим бессильных простушек; девушки очень тонко ловили там цезарей, но их... очень мало «ловили». Женщина была развращена, и женщина была активна. Она «падала» с глубоким расчетом, — падала, побеждая, и самым «падением» своим большею частью давила мнимого «победителя». Этим я хочу хоть сколько-нибудь отстоять «падающих девушек» от обычного клейма, на них прибиваемого: «развратница». Ей-же-ей, Гретхен не была развратница. Гёте поэтическим и философским гением дал нам почувствовать в ней всю полноту душевных даров... <...> Увы! Такие-то и соблазняют; и решительно никто, кроме Мефистофеля, не ухаживает за податливыми Мартами. Да, до чего часто «падение» есть не синоним «развратницы», но именно усиленного, подчеркнутого и очень взлелеянного целомудрия! Повторяю, за Мартами не ухаживают, да и Марты падают внимательно, как римские матроны. Висел цветок, — правда, совершенно пассивно; может быть, надеялся на судьбу свою, может быть, потерял надежду. Во всяком случае — он не ваш. Он просто Божий. И мне думается, человек делает ужасный религиозный грех, если, напевая «тру-ля-ля», взял, сощипнул его двумя пальцами, понюхал, бросил и пошел играть в карты. Мне представляется это чем-то ужасным.

   — Василий Васильевич Розанов · книга
9. «

   Мы выбрали религию страданий. Вот теперь страдаем и страдаем.

   Мы выбрали религию страданий. Вот теперь страдаем и страдаем.
10. «

    Душа есть страсть. И отсюда отдаленно и высоко: «Аз есмь огнь поедающий» (Бог о Себе в Библии). Отсюда же: талант нарастает, когда нарастает страсть. Талант есть страсть.

    Душа есть страсть. И отсюда отдаленно и высоко: «Аз есмь огнь поедающий» (Бог о Себе в Библии). Отсюда же: талант нарастает, когда нарастает страсть. Талант есть страсть.

    — Уединенное · книга
11. «

    Будь верен в дружбе и верен в любви: остальных заповедей можешь и не исполнять.

    Будь верен в дружбе и верен в любви: остальных заповедей можешь и не исполнять.
12. «

    А от мира, от Вселенной, от всего «прочего» они отвернуты и signum этого, закон этого, орудие этого, «ворота» и «замок» сей священной обители, и есть «стыд». — «Стыдно всех» — кроме «мужа»; то есть не касайся, — даже взглядом, даже мыслью, даже самым «представлением» и «понятием» — того, к чему ты, и каждый другой, и все прочие люди, весь свет — не имеете отношения: потому что это принадлежит моему мужу, и в целой Вселенной только ему одному. <...> Вообще семья — «страшное». В «черте», в магической черте, которую вокруг неё провёл Бог. Таким образом, «стыд» есть «разграничение». Это — «заборы» между семьями, без которых они обращаются в улицу, в толпу, а брак — в проституцию. То есть нашу, — уличную и торговую. Так называемая в древности «священная проституция», наоборот, и была первым выделением из дикого беспорядочного общения полов нашего «священного брака», «церковного брака», «непременно церковного». Без «священной проституции» невозможно было бы возникновение цивилизации, так как цивилизация невозможна без семьи. Внесение «священства» в «проституцию» и было первым лучом пролития «религии» в «семью». Уже тем, что она была именно «священная», она отделилась от «обыкновенной» проституции и затем продолжала все «отделяться» и «удаляться», суживаясь во времени и лицах, пока перешла сперва в «много-женный» и «много-мужний» (полиандрия) брак и, наконец, в наш «единоличный церковный брак». «Измены» в нашем браке суть атавизм полигамии и полиандрии. «Стыд» и есть «я не проститутка», «я не проститут». «Я — не для всех». Стыд есть орган брака. <...> Стыдом брак действует, отгораживается, защищается, отгоняет от себя прочь непричастных.

    А от мира, от Вселенной, от всего «прочего» они отвернуты и signum этого, закон этого, орудие этого, «ворота» и «замок» сей священной обители, и есть «стыд». — «Стыдно всех» — кроме «мужа»; то есть не касайся, — даже взглядом, даже мыслью, даже самым «представлением» и «понятием» — того, к чему ты, и каждый другой, и все прочие люди, весь свет — не имеете отношения: потому что это принадлежит моему мужу, и в целой Вселенной только ему одному. <...> Вообще семья — «страшное». В «черте», в магической черте, которую вокруг неё провёл Бог. Таким образом, «стыд» есть «разграничение». Это — «заборы» между семьями, без которых они обращаются в улицу, в толпу, а брак — в проституцию. То есть нашу, — уличную и торговую. Так называемая в древности «священная проституция», наоборот, и была первым выделением из дикого беспорядочного общения полов нашего «священного брака», «церковного брака», «непременно церковного». Без «священной проституции» невозможно было бы возникновение цивилизации, так как цивилизация невозможна без семьи. Внесение «священства» в «проституцию» и было первым лучом пролития «религии» в «семью». Уже тем, что она была именно «священная», она отделилась от «обыкновенной» проституции и затем продолжала все «отделяться» и «удаляться», суживаясь во времени и лицах, пока перешла сперва в «много-женный» и «много-мужний» (полиандрия) брак и, наконец, в наш «единоличный церковный брак». «Измены» в нашем браке суть атавизм полигамии и полиандрии. «Стыд» и есть «я не проститутка», «я не проститут». «Я — не для всех». Стыд есть орган брака. <...> Стыдом брак действует, отгораживается, защищается, отгоняет от себя прочь непричастных.

    — Василий Васильевич Розанов · книга
13. «

    Человек стоит на двух якорях: родители, их «дом», его младенчество — это один якорь. «Первая любовь», 13-14 лет — есть перелом; предвестие, что потянул «другой якорь»... Исход и — венец; пристань «отчала» и иристань «причала». «Причал» окончательный — могила; и замечательно, что уже любовь подводит к ней. Но любовь — это «опять рожу» и стану для детей «пристанью отчала». По этому сложению жизни до чего очевидно, что genitalia в нас важнее мозга. «Мозг» — это капитан; тот, кто правит. Но для «мореплавания», очевидно, важен не капитан, лицо сменяемое, или наёмное, а вековечные «отчалы» и «причалы». Ост-Индская компания, во всяком случае, существовала не для удовольствия капитанов; и не для них — волжское пароходство и хлебная торговля. То есть «красота личика», ей-ей, важнее «способностей ума» для барышни. Да так это и есть. Так оне и чувствуют. Но только — оне. А школа? вся организация воспитания? — «Зубри квадратные уравнения» и «реки Южной Америки». «Да притоки-то Рио-де-Лаплаты не упусти». Но как понятно и даже как хорошо, это оне «опускают».

    Человек стоит на двух якорях: родители, их «дом», его младенчество — это один якорь. «Первая любовь», 13-14 лет — есть перелом; предвестие, что потянул «другой якорь»... Исход и — венец; пристань «отчала» и иристань «причала». «Причал» окончательный — могила; и замечательно, что уже любовь подводит к ней. Но любовь — это «опять рожу» и стану для детей «пристанью отчала». По этому сложению жизни до чего очевидно, что genitalia в нас важнее мозга. «Мозг» — это капитан; тот, кто правит. Но для «мореплавания», очевидно, важен не капитан, лицо сменяемое, или наёмное, а вековечные «отчалы» и «причалы». Ост-Индская компания, во всяком случае, существовала не для удовольствия капитанов; и не для них — волжское пароходство и хлебная торговля. То есть «красота личика», ей-ей, важнее «способностей ума» для барышни. Да так это и есть. Так оне и чувствуют. Но только — оне. А школа? вся организация воспитания? — «Зубри квадратные уравнения» и «реки Южной Америки». «Да притоки-то Рио-де-Лаплаты не упусти». Но как понятно и даже как хорошо, это оне «опускают».

    — Уединенное · книга
14. «

    Тишина лечит душу.

    Тишина лечит душу.

    — Опавшие листья · книга
15. «

    Боль жизни гораздо могущественнее интереса к жизни. Вот отчего религия всегда будет одолевать философию.

    Боль жизни гораздо могущественнее интереса к жизни. Вот отчего религия всегда будет одолевать философию.

    — Уединенное · книга
16. «

    60 раз только, в самом счастливом случае, я мог простоять в великий четверток «Со свечечками» всенощную: как же я мог хоть один четверг пропустить?!! Боже: дай пасох 60!!! Так мало. только 60 рождеств!!! Как же можно из этого пропустить хоть одно?!!

    60 раз только, в самом счастливом случае, я мог простоять в великий четверток «Со свечечками» всенощную: как же я мог хоть один четверг пропустить?!! Боже: дай пасох 60!!! Так мало. только 60 рождеств!!! Как же можно из этого пропустить хоть одно?!!

    — Уединенное · книга
17. «

    Кто пробуждает в нас понимание, тот возбуждает в нас и любовь.

    Кто пробуждает в нас понимание, тот возбуждает в нас и любовь.

    — Легенда о Великом инквизиторе Ф. М. Достоевского · книга
18. «

    Почти общий закон развращенности — неспособность к сильной любви, непременной и роковой. Отличительная черта развращенного человека — что он безличен в сношениях своих с женщинами. Для него есть удовольствие, но нет привязанности.

    Почти общий закон развращенности — неспособность к сильной любви, непременной и роковой. Отличительная черта развращенного человека — что он безличен в сношениях своих с женщинами. Для него есть удовольствие, но нет привязанности.
19. «

    Все победы Суворова не принесли столько пользы России, сколько ей принесли вреда ссылки «на пример Суворова». Мы перестали вооружаться, учиться, — но самое главное: вооружаться, — все твердя и тараторя, что «пуля дура, штык молодец», и веря в «быстроту, глазомер и натиск». В пору огнестрельного оружия мы («штык — молодец»), в сущности, вернулись к эпохе холодного оружия: колоть и рубить. Мы потеряли военное искусство. И вот: едва могли победить Турцию, побеждены Японией и очутились без снарядов перед Германией. Что около этого, в сущности, «падения Державы» такие мелочи, как земская реформа, судебная реформа и хвастливая Государственная Дума. Я думаю — цари это знают. И думают: «Не то! не то!» — когда галочье стадо лезет, кричит, взывает и умоляет: «Еще реформу — хотя ма-лю-сень-кую». Цари наши видят дальше и лучше, чем общество. Но бессильны поправить дело, слишком запущенное.

    Все победы Суворова не принесли столько пользы России, сколько ей принесли вреда ссылки «на пример Суворова». Мы перестали вооружаться, учиться, — но самое главное: вооружаться, — все твердя и тараторя, что «пуля дура, штык молодец», и веря в «быстроту, глазомер и натиск». В пору огнестрельного оружия мы («штык — молодец»), в сущности, вернулись к эпохе холодного оружия: колоть и рубить. Мы потеряли военное искусство. И вот: едва могли победить Турцию, побеждены Японией и очутились без снарядов перед Германией. Что около этого, в сущности, «падения Державы» такие мелочи, как земская реформа, судебная реформа и хвастливая Государственная Дума. Я думаю — цари это знают. И думают: «Не то! не то!» — когда галочье стадо лезет, кричит, взывает и умоляет: «Еще реформу — хотя ма-лю-сень-кую». Цари наши видят дальше и лучше, чем общество. Но бессильны поправить дело, слишком запущенное.

    — Последние листья · книга
20. «

    С выпученными глазами и облизывающийся–вот я. Некрасиво? Что делать.

    С выпученными глазами и облизывающийся–вот я. Некрасиво? Что делать.

    — Уединенное · книга