21 цитата Виктора Гюго: красивые цитаты про любовь, время и выбор

Подборка из 21 цитата Виктора Гюго: красивые цитаты: от иронии до философии. Листайте и выбирайте своё.

1. «

   Виселица — коромысло весов, к одному концу которого, подвешен человек, а к другому — вселенная.

   Виселица — коромысло весов, к одному концу которого, подвешен человек, а к другому — вселенная.

   — Виктор Гюго · книга
2. «

   Создание, представленное очам моим, было так сверхчеловечески прекрасно, что могло быть послано лишь небом или адом. Она не была обыкновенной девушкой, созданной из персти земной и скудно освещенной изнутри мерцающим лучом человеческой души. То был ангел! Но ангел мрака, сотканный из пламени, а не из света.

   Создание, представленное очам моим, было так сверхчеловечески прекрасно, что могло быть послано лишь небом или адом. Она не была обыкновенной девушкой, созданной из персти земной и скудно освещенной изнутри мерцающим лучом человеческой души. То был ангел! Но ангел мрака, сотканный из пламени, а не из света.

   — Виктор Гюго · книга
3. «

   Оба некоторое время хранили неподвижность и молчание: он — любуясь её красотой, она — удивляясь его безобразию.

   Оба некоторое время хранили неподвижность и молчание: он — любуясь её красотой, она — удивляясь его безобразию.

   — Виктор Гюго · книга
4. «

   Однажды я встретил на улице влюбленного нищего. На нем была старая шляпа, пальто потерлось на локтях, башмаки его протекли, а в душе сияли звезды.

   Однажды я встретил на улице влюбленного нищего. На нем была старая шляпа, пальто потерлось на локтях, башмаки его протекли, а в душе сияли звезды.

   — Виктор Гюго · книга
5. «

   Величайший из храмов — сердце.

   Величайший из храмов — сердце.

   — Виктор Гюго · книга
6. «

   Квазимодо остановился под сводом главного портала. Его широкие ступни, казалось, так прочно вросли в каменные плиты пола, как тяжелые романские столбы. Его огромная косматая голова глубоко уходила в плечи, точно голова льва, под длинной гривой которого тоже не видно шеи. Он держал трепещущую девушку, повисшую на его грубых руках словно белая ткань, держал так бережно, точно боялся ее разбить или измять. Казалось, он чувствовал, что это было нечто хрупкое, изысканное, драгоценное, созданное не для его рук. Минутами он не осмеливался коснуться ее даже дыханием. И вдруг сильно прижимал ее к своей угловатой груди, как свою собственность, как свое сокровище... <...> Взор этого циклопа, склоненный к девушке, то обволакивал ее нежностью, скорбью и жалостью, то вдруг поднимался вверх, полный огня. И тогда женщины смеялись и плакали, толпа неистовствовала от восторга, ибо в эти мгновения... Квазимодо воистину был прекрасен. Он был прекрасен, этот сирота, подкидыш, это отребье; он чувствовал себя величественным и сильным, он глядел в лицо этому обществу, которое изгнало его, но в дела которого он так властно вмешался; глядел в лицо этому человеческому правосудию, у которого вырвал добычу, всем этим тиграм, которым лишь оставалось клацать зубами, этим приставам, судьям и палачам, всему этому королевскому могуществу, которое он, ничтожный, сломил с помощью всемогущего Бога.

   Квазимодо остановился под сводом главного портала. Его широкие ступни, казалось, так прочно вросли в каменные плиты пола, как тяжелые романские столбы. Его огромная косматая голова глубоко уходила в плечи, точно голова льва, под длинной гривой которого тоже не видно шеи. Он держал трепещущую девушку, повисшую на его грубых руках словно белая ткань, держал так бережно, точно боялся ее разбить или измять. Казалось, он чувствовал, что это было нечто хрупкое, изысканное, драгоценное, созданное не для его рук. Минутами он не осмеливался коснуться ее даже дыханием. И вдруг сильно прижимал ее к своей угловатой груди, как свою собственность, как свое сокровище... <...> Взор этого циклопа, склоненный к девушке, то обволакивал ее нежностью, скорбью и жалостью, то вдруг поднимался вверх, полный огня. И тогда женщины смеялись и плакали, толпа неистовствовала от восторга, ибо в эти мгновения... Квазимодо воистину был прекрасен. Он был прекрасен, этот сирота, подкидыш, это отребье; он чувствовал себя величественным и сильным, он глядел в лицо этому обществу, которое изгнало его, но в дела которого он так властно вмешался; глядел в лицо этому человеческому правосудию, у которого вырвал добычу, всем этим тиграм, которым лишь оставалось клацать зубами, этим приставам, судьям и палачам, всему этому королевскому могуществу, которое он, ничтожный, сломил с помощью всемогущего Бога.

   — Виктор Гюго · книга
7. «

   В чрезмерности греха таится исступленное счастье.

   В чрезмерности греха таится исступленное счастье.

   — Виктор Гюго · книга
8. «

   Мы делаем ошибку, говоря: «ночь опускается на землю»; следовало бы говорить «ночь поднимается от земли», ибо темнота надвигается на небо снизу.

   Мы делаем ошибку, говоря: «ночь опускается на землю»; следовало бы говорить «ночь поднимается от земли», ибо темнота надвигается на небо снизу.

   — Виктор Гюго · книга
9. «

   Закрыть глаза — это лучший способ видеть душу.

   Закрыть глаза — это лучший способ видеть душу.

   — Виктор Гюго · книга
10. «

    Не найдись на свете хоть один любящий, солнце погасло бы.

    Не найдись на свете хоть один любящий, солнце погасло бы.

    — Виктор Гюго · книга
11. «

    Всякая социальная доктрина, разрушающая семью, негодна и, кроме того, неприменима. Семья — это кристалл общества.

    Всякая социальная доктрина, разрушающая семью, негодна и, кроме того, неприменима. Семья — это кристалл общества.

    — Виктор Гюго
12. «

    Корабли — мухи в паутине моря.

    Корабли — мухи в паутине моря.

    — Виктор Гюго · книга
13. «

    Она уже не смеялся. Он был страшен. Лисица превратилась в гиену.

    Она уже не смеялся. Он был страшен. Лисица превратилась в гиену.

    — Виктор Гюго · книга
14. «

    Во внутреннем мире человека доброта — это солнце.

    Во внутреннем мире человека доброта — это солнце.

    — Виктор Гюго · книга
15. «

    Измена супружеской верности — это удовлетворенное любопытство к наслаждению, которое испытывает другой.

    Измена супружеской верности — это удовлетворенное любопытство к наслаждению, которое испытывает другой.

    — Виктор Гюго · книга
16. «

    Жгучее прикосновение незримого дьявола – это угрызение совести за дурную мысль.

    Жгучее прикосновение незримого дьявола – это угрызение совести за дурную мысль.

    — Виктор Гюго · книга
17. «

    Такой человек бесспорно был бы достоин того, чтобы вовсе не иметь политических убеждений. Да не поймут превратно нашу мысль, – мы не смешиваем так называемые «политические убеждения» с возвышенным стремлением к прогрессу, с высокой верой в отечество, в народ и в человека, которая в наши дни должна лежать в основе мировоззрения всякого благородного мыслящего существа.

    Такой человек бесспорно был бы достоин того, чтобы вовсе не иметь политических убеждений. Да не поймут превратно нашу мысль, – мы не смешиваем так называемые «политические убеждения» с возвышенным стремлением к прогрессу, с высокой верой в отечество, в народ и в человека, которая в наши дни должна лежать в основе мировоззрения всякого благородного мыслящего существа.

    — Виктор Гюго · книга
18. «

    Существует нечто, раскрывающее нашу душу больше, чем лицо наше, — это его выражение; и нечто, раскрывающее ее больше, чем выражение нашего лица, — это наша улыбка.

    Существует нечто, раскрывающее нашу душу больше, чем лицо наше, — это его выражение; и нечто, раскрывающее ее больше, чем выражение нашего лица, — это наша улыбка.

    — Виктор Гюго · книга
19. «

    Бог сотворил кошку для того, чтобы у человека был тигр, которого можно погладить.

    Бог сотворил кошку для того, чтобы у человека был тигр, которого можно погладить.

    — Виктор Гюго
20. «

    Когда сердце скользит вниз, трудно остановиться на склоне.

    Когда сердце скользит вниз, трудно остановиться на склоне.

    — Виктор Гюго · книга