620 цитат Виктора Гюго о жизни и людях

Ниже 620 цитат Виктора Гюго — из книг, писем и интервью. Каждую можно скопировать или сохранить картинкой.

1. «

   Вслед за умением жить малым есть ещё наука жить ничем.

   Вслед за умением жить малым есть ещё наука жить ничем.

   — Отверженные · книга
2. «

   Для того, кто любит уединение, ранняя утренняя прогулка то же, что прогулка ночная, с той только разницей, что утром в природе таится больше радости.

   Для того, кто любит уединение, ранняя утренняя прогулка то же, что прогулка ночная, с той только разницей, что утром в природе таится больше радости.

   — Отверженные · книга
3. «

   Ходили слухи, будто одно время он сидел в сумасшедшем доме; ему оказали честь, приняв его за умалишенного, но вскоре выпустили на свободу, убедившись, что он всего-навсего поэт.

   Ходили слухи, будто одно время он сидел в сумасшедшем доме; ему оказали честь, приняв его за умалишенного, но вскоре выпустили на свободу, убедившись, что он всего-навсего поэт.

   — Человек, который смеётся · книга
4. «

   Удел множества людей именно таков: проявлять себя наполовину.

   Удел множества людей именно таков: проявлять себя наполовину.

   — Отверженные · книга
5. «

   Неужели бывают случаи, когда закон, бормоча извинения, должен отступить перед преступником?

   Неужели бывают случаи, когда закон, бормоча извинения, должен отступить перед преступником?

   — Отверженные · книга
6. «

   Нигде ум не встречает таких необычайных проблесков, таково таинственного мрака, как в человеческой душе; нет ничего страшнее, сложнее, таинственнее и бесконечнее. Есть зрелище величественнее моря, это — небо; есть зрелище величественнее неба — это душа человеческая.

   Нигде ум не встречает таких необычайных проблесков, таково таинственного мрака, как в человеческой душе; нет ничего страшнее, сложнее, таинственнее и бесконечнее. Есть зрелище величественнее моря, это — небо; есть зрелище величественнее неба — это душа человеческая.

   — Отверженные · книга
7. «

   Любовь подобна дереву: она растет сама собой, глубоко пуская в нас корни, и нередко продолжает зеленеть даже в опустошенном сердце. И вот что необъяснимо: слепая страсть — самая упорная. Она особенно сильна, когда она безрассудна.

   Любовь подобна дереву: она растет сама собой, глубоко пуская в нас корни, и нередко продолжает зеленеть даже в опустошенном сердце. И вот что необъяснимо: слепая страсть — самая упорная. Она особенно сильна, когда она безрассудна.

   — Собор Парижской Богоматери · книга
8. «

   И ничто не могло бы произвести более мучительное и более страшное впечатление, чем это лицо, на котором, если можно так выразиться, отразилась вся скверна добра.

   И ничто не могло бы произвести более мучительное и более страшное впечатление, чем это лицо, на котором, если можно так выразиться, отразилась вся скверна добра.

   — Отверженные · книга
9. «

   Лучший способ заставить публику терпеливо ожидать начала представления — это уверить ее, что спектакль начнется незамедлительно.

   Лучший способ заставить публику терпеливо ожидать начала представления — это уверить ее, что спектакль начнется незамедлительно.

   — Собор Парижской Богоматери · книга
10. «

    Впрочем, опыт бывает различным и обращается на пользу или во вред в зависимости от натуры человека. Хорошая натура созревает, плохая — растлевается.

    Впрочем, опыт бывает различным и обращается на пользу или во вред в зависимости от натуры человека. Хорошая натура созревает, плохая — растлевается.
11. «

    — Капитан Феб де Шатопер, ты лжешь! Тот, кто в эту минуту увидел бы вспыхнувшее лицо капитана, его стремительный прыжок назад, освободивший его из тисков, в которые он попался, тот надменный вид, с каким он схватился за эфес своей шпаги, кто увидел бы противостоящую этой ярости мертвенную неподвижность человека в плаще, — тот содрогнулся бы от ужаса. Это напоминало поединок Дон Жуана со статуей командора.

    — Капитан Феб де Шатопер, ты лжешь! Тот, кто в эту минуту увидел бы вспыхнувшее лицо капитана, его стремительный прыжок назад, освободивший его из тисков, в которые он попался, тот надменный вид, с каким он схватился за эфес своей шпаги, кто увидел бы противостоящую этой ярости мертвенную неподвижность человека в плаще, — тот содрогнулся бы от ужаса. Это напоминало поединок Дон Жуана со статуей командора.

    — Архидьякон · книга
12. «

    Нет ничего приятнее, чем поступать справедливо, когда тем самым причиняешь огорчение тому, кого ненавидишь.

    Нет ничего приятнее, чем поступать справедливо, когда тем самым причиняешь огорчение тому, кого ненавидишь.

    — Человек, который смеётся · книга
13. «

    Ничто не поражает с такой силой как роскошь, когда её видишь первый раз.

    Ничто не поражает с такой силой как роскошь, когда её видишь первый раз.

    — Человек, который смеётся · книга
14. «

    Так вот каким надо быть! Красивым снаружи!

    Так вот каким надо быть! Красивым снаружи!

    — Квазимодо · книга
15. «

    Какое ужасное состояние — быть растроганным! Быть гранитом и усомниться! Быть изваянием кары, отлитому из одного куска по установленному законом образцу, и вдруг ощутить в бронзовой груди что-то непокорное и безрассудное, почти похожее на сердце! Дойти до того, чтобы отплатить добром за добро, хотя всю жизнь он внушал себе, что подобное добро есть зло! Быть сторожевым псом — и ластиться к чужому! Быть льдом — и растаять! Быть клещами — и обратиться в живую руку! Почувствовать вдруг, как пальцы разжимаются. Выпустить пойманную добычу — какое страшное падение! Человек-снаряд вдруг сбился с пути и летит вспять! Приходилось признаться самому себе в том, что непогрешимость не безгрешна, что в догмат может вкрасться ошибка, что в своде законов сказано не всё, общественный строй несовершенен, власть подвержена колебаниям, нерушимое может разрушиться, судьи такие же люди, как все, закон может обмануться, трибуналы могут ошибиться! На громадном синем стекле небесной тверди зияла трещина. То, что происходило в душе Жавера, в его прямолинейной совести, можно было сравнить с крушением в Фампу: душа его словно сошла с рельсов, оказалась разбитой вдребезги, столкнувшись с Богом.

    Какое ужасное состояние — быть растроганным! Быть гранитом и усомниться! Быть изваянием кары, отлитому из одного куска по установленному законом образцу, и вдруг ощутить в бронзовой груди что-то непокорное и безрассудное, почти похожее на сердце! Дойти до того, чтобы отплатить добром за добро, хотя всю жизнь он внушал себе, что подобное добро есть зло! Быть сторожевым псом — и ластиться к чужому! Быть льдом — и растаять! Быть клещами — и обратиться в живую руку! Почувствовать вдруг, как пальцы разжимаются. Выпустить пойманную добычу — какое страшное падение! Человек-снаряд вдруг сбился с пути и летит вспять! Приходилось признаться самому себе в том, что непогрешимость не безгрешна, что в догмат может вкрасться ошибка, что в своде законов сказано не всё, общественный строй несовершенен, власть подвержена колебаниям, нерушимое может разрушиться, судьи такие же люди, как все, закон может обмануться, трибуналы могут ошибиться! На громадном синем стекле небесной тверди зияла трещина. То, что происходило в душе Жавера, в его прямолинейной совести, можно было сравнить с крушением в Фампу: душа его словно сошла с рельсов, оказалась разбитой вдребезги, столкнувшись с Богом.

    — Отверженные · книга
16. «

    — Вам сегодня придется выслушать две проповеди! — сказал он. — Утром вам говорил кюре, вечером то же самое хочет сделать дедушка. Слушайте: я хочу дать вам один совет. Обожайте друг друга. Я не стану распространяться, я иду прямо к цели и говорю вам: будьте счастливы! Голуби мудрее всех мудрецов. Философы говорят: «Обуздывайте вашу радость», а я вам говорю: дайте полную волю вашему счастью. Любите как безумные. Беситесь. Философы просто мелют вздор. Я с удовольствием воткнул бы им обратно в глотку всю их философию. Разве может быть слишком много благоухания, слишком много распустившихся розовых бутонов, поющих соловьев, зеленых листьев, слишком много утренней зари в жизни? Разве возможно более, чем нужно, нравиться друг другу? Разве можно чересчур любить друг друга? Да, Мариус, да, Козетта, вы хорошо делаете: смело живите друг для друга, любите друг друга и заставьте нас лопнуть от бешенства, что мы не можем подражать вам. Обожайте друг друга! Подберите с земли все соломинки счастья, какие только есть, и свейте из них гнездо на всю жизнь. Пусть Козетта будет солнцем для Мариуса, а Мариус для Козетты — вселенной.

    — Вам сегодня придется выслушать две проповеди! — сказал он. — Утром вам говорил кюре, вечером то же самое хочет сделать дедушка. Слушайте: я хочу дать вам один совет. Обожайте друг друга. Я не стану распространяться, я иду прямо к цели и говорю вам: будьте счастливы! Голуби мудрее всех мудрецов. Философы говорят: «Обуздывайте вашу радость», а я вам говорю: дайте полную волю вашему счастью. Любите как безумные. Беситесь. Философы просто мелют вздор. Я с удовольствием воткнул бы им обратно в глотку всю их философию. Разве может быть слишком много благоухания, слишком много распустившихся розовых бутонов, поющих соловьев, зеленых листьев, слишком много утренней зари в жизни? Разве возможно более, чем нужно, нравиться друг другу? Разве можно чересчур любить друг друга? Да, Мариус, да, Козетта, вы хорошо делаете: смело живите друг для друга, любите друг друга и заставьте нас лопнуть от бешенства, что мы не можем подражать вам. Обожайте друг друга! Подберите с земли все соломинки счастья, какие только есть, и свейте из них гнездо на всю жизнь. Пусть Козетта будет солнцем для Мариуса, а Мариус для Козетты — вселенной.

    — Отверженные · книга
17. «

    Свобода начинается с иронии.

    Свобода начинается с иронии.
18. «

    Когда к нему заявлялась беда, он дружески приветствовал её как старую знакомую и похлопывал невзгоды по плечу.

    Когда к нему заявлялась беда, он дружески приветствовал её как старую знакомую и похлопывал невзгоды по плечу.

    — Легль · книга
19. «

    Вот простоватый солдатик, вчерашний крестьянин из Боса или из Лимузена, с тесаком на боку, который околачивается возле нянек с детьми в Люксембургском саду; вот бледный молодой студент, склонившийся над анатомическим препаратом или над книгой, белокурый юнец, бреющий бородку ножницами, – возьмите их обоих, вдохните в них чувство долга, поставьте друг против друга на перекрестке Бушра или в тупике Планш-Мибре, заставьте одного сражаться за свое знамя, а другого за свой идеал, и пусть оба воображают, что они сражаются за родину. Начнется грандиозная битва, и тени, отброшенные этим пехотинцем и этим медицинским студентиком во время поединка на великую эпическую арену, где борется человечество, сравняются с тенью Мегариона, царя Ликии, родины тигров, сдавившего в железном объятии могучего Аякса богоравного.

    Вот простоватый солдатик, вчерашний крестьянин из Боса или из Лимузена, с тесаком на боку, который околачивается возле нянек с детьми в Люксембургском саду; вот бледный молодой студент, склонившийся над анатомическим препаратом или над книгой, белокурый юнец, бреющий бородку ножницами, – возьмите их обоих, вдохните в них чувство долга, поставьте друг против друга на перекрестке Бушра или в тупике Планш-Мибре, заставьте одного сражаться за свое знамя, а другого за свой идеал, и пусть оба воображают, что они сражаются за родину. Начнется грандиозная битва, и тени, отброшенные этим пехотинцем и этим медицинским студентиком во время поединка на великую эпическую арену, где борется человечество, сравняются с тенью Мегариона, царя Ликии, родины тигров, сдавившего в железном объятии могучего Аякса богоравного.

    — Отверженные · книга
20. «

    В этом мире всякий успех — преступление, которое приходится искупать.

    В этом мире всякий успех — преступление, которое приходится искупать.

    — Человек, который смеётся · книга