32 цитаты, которые говорил Виссарион Григорьевич Белинский

Ниже 32 цитаты Виссариона Григорьевича Белинского — из книг, писем и интервью. Каждую можно скопировать или сохранить картинкой.

1. «

   Сила воли есть один из главнейших признаков гения, есть его мерка.

   Сила воли есть один из главнейших признаков гения, есть его мерка.
2. «

   В чем не знаешь толку, чего не понимаешь, то брани: это общее правило посредственности.

   В чем не знаешь толку, чего не понимаешь, то брани: это общее правило посредственности.
3. «

   Пусть думает о тебе всякий, что ему угодно, а ты будь тем, что ты есть.

   Пусть думает о тебе всякий, что ему угодно, а ты будь тем, что ты есть.
4. «

   Школа несчастья есть самая лучшая школа.

   Школа несчастья есть самая лучшая школа.
5. «

   ...можно сильно, живо и пламенно чувствовать и вместе с тем не уметь выражать своих чувств.

   ...можно сильно, живо и пламенно чувствовать и вместе с тем не уметь выражать своих чувств.
6. «

   Романтизм есть вечная потребность духовной природы человека: ибо сердце составляет основу, коренную почву его существования, а без любви и ненависти, без симпатии и антипатии человек есть призрак.

   Романтизм есть вечная потребность духовной природы человека: ибо сердце составляет основу, коренную почву его существования, а без любви и ненависти, без симпатии и антипатии человек есть призрак.

   — Сочинения Александра Пушкина · книга
7. «

   У неё есть сердце, а не пустая яма, прикрытая корсетом!

   У неё есть сердце, а не пустая яма, прикрытая корсетом!
8. «

   Борьба есть условие жизни: жизнь умирает, когда оканчивается борьба.

   Борьба есть условие жизни: жизнь умирает, когда оканчивается борьба.
9. «

   Величайшее сокровище — хорошая библиотека.

   Величайшее сокровище — хорошая библиотека.
10. «

    Мне хочется любви, оргий, оргий и оргий, самых буйных, самых бесчинных, самых гнусных, а жизнь говорит: это не для тебя — пиши статьи и толкуй о литературе.

    Мне хочется любви, оргий, оргий и оргий, самых буйных, самых бесчинных, самых гнусных, а жизнь говорит: это не для тебя — пиши статьи и толкуй о литературе.
11. «

    Ученик никогда не превзойдет учителя, если видит в нем образец, а не соперника.

    Ученик никогда не превзойдет учителя, если видит в нем образец, а не соперника.
12. «

    Верить и не знать — это еще значит что-нибудь для человека; но знать и не верить — это ровно ничего не значит.

    Верить и не знать — это еще значит что-нибудь для человека; но знать и не верить — это ровно ничего не значит.
13. «

    Толпа — это собрание людей, живущих по преданиям и рассуждающих по авторитетам.

    Толпа — это собрание людей, живущих по преданиям и рассуждающих по авторитетам.
14. «

    Человек страшится только того, чего не знает, знанием побеждается всякий страх.

    Человек страшится только того, чего не знает, знанием побеждается всякий страх.
15. «

    Бывают люди отвратительные при всей безукоризненности своего поведения, потому что она в них есть следствие безжизненности и слабости духа.

    Бывают люди отвратительные при всей безукоризненности своего поведения, потому что она в них есть следствие безжизненности и слабости духа.
16. «

    Его страсть — род помешательства при здравом состоянии рассудка.

    Его страсть — род помешательства при здравом состоянии рассудка.
17. «

    Воспитание — великое дело: им решается участь человека.

    Воспитание — великое дело: им решается участь человека.
18. «

    Общество находит в литературе свою действительную жизнь, возведенную в идеал, приведенную в сознание.

    Общество находит в литературе свою действительную жизнь, возведенную в идеал, приведенную в сознание.
19. «

    Дело не в слове, а в тоне, в каком это слово произносится.

    Дело не в слове, а в тоне, в каком это слово произносится.
20. «

    Ревность без достаточного основания есть болезнь людей ничтожных, которые не уважают ни самих себя, ни своих прав на привязанность любимого ими предмета; в ней выказывается мелкая тирания существа, стоящего на степени животного эгоизма. Такая ревность невозможна для человека нравственно развитого; по таким же точно образом невозможна для него и ревность на достаточном основании: ибо такая ревность непременно предполагает мучения подозрительности, оскорбления и жажды мщения. Подозрительность совершенно излишня для того, кто может спросить другого о предмете подозрения с таким же ясным взором, с каким и сам ответит на подобный вопрос. Если от него будут скрываться, то любовь его перейдет в презрение, которое если не избавит его от страдания, то даст этому страданию другой характер и сократит его продолжительность; если же ему скажут, что его более не любят, — тогда муки подозрения тем менее могут иметь смысл. Чувство оскорбления для такого человека также невозможно, ибо он знает, что прихоть сердца, а не его недостатки причиною потери любимого сердца и что это сердце, перестав любить его, не только не перестало его уважать, но еще сострадает, как друг, его горю и винит себя, не будучи в сущности виновато. Что касается до жажды мщения, – в этом случае она была бы понятна только как выражение самого животного, самого грубого и невежественного эгоизма, который невозможен для человека нравственно развитого. И за что тут мстить? – за то, что любившее вас сердце уже не бьется любовью к вам! Но разве любовь зависит от воли человека и покоряется ей? И разве не случается, что сердце, охладевшее к вам, не терзается сознанием этого охлаждения, словно тяжкою виною, страшным преступлением? Но не помогут ему ни слезы, ни стоны, ни самообвинения, и тщетны будут все усилия его заставить себя любить вас по-прежнему… Так чего же вы хотите от любимого вами, но уже не любящего вас предмета, если сами сознаете, что его охлаждение к вам теперь так же произошло не от его волн, как не от нее произошла прежде его любовь к вам?

    Ревность без достаточного основания есть болезнь людей ничтожных, которые не уважают ни самих себя, ни своих прав на привязанность любимого ими предмета; в ней выказывается мелкая тирания существа, стоящего на степени животного эгоизма. Такая ревность невозможна для человека нравственно развитого; по таким же точно образом невозможна для него и ревность на достаточном основании: ибо такая ревность непременно предполагает мучения подозрительности, оскорбления и жажды мщения. Подозрительность совершенно излишня для того, кто может спросить другого о предмете подозрения с таким же ясным взором, с каким и сам ответит на подобный вопрос. Если от него будут скрываться, то любовь его перейдет в презрение, которое если не избавит его от страдания, то даст этому страданию другой характер и сократит его продолжительность; если же ему скажут, что его более не любят, — тогда муки подозрения тем менее могут иметь смысл. Чувство оскорбления для такого человека также невозможно, ибо он знает, что прихоть сердца, а не его недостатки причиною потери любимого сердца и что это сердце, перестав любить его, не только не перестало его уважать, но еще сострадает, как друг, его горю и винит себя, не будучи в сущности виновато. Что касается до жажды мщения, – в этом случае она была бы понятна только как выражение самого животного, самого грубого и невежественного эгоизма, который невозможен для человека нравственно развитого. И за что тут мстить? – за то, что любившее вас сердце уже не бьется любовью к вам! Но разве любовь зависит от воли человека и покоряется ей? И разве не случается, что сердце, охладевшее к вам, не терзается сознанием этого охлаждения, словно тяжкою виною, страшным преступлением? Но не помогут ему ни слезы, ни стоны, ни самообвинения, и тщетны будут все усилия его заставить себя любить вас по-прежнему… Так чего же вы хотите от любимого вами, но уже не любящего вас предмета, если сами сознаете, что его охлаждение к вам теперь так же произошло не от его волн, как не от нее произошла прежде его любовь к вам?