Подборка · 14 цитат автора

Владимир Рудольфович Соловьев: цитаты со смыслом — 14 цитат с глубоким смыслом

Подборка из 14 цитат Владимира Рудольфовича Соловьев: цитаты со смыслома: от иронии до философии. Листайте и выбирайте своё.

Другие размеры:10 12 13 все варианты

В общем, шутки кончились. В стране произошло то, к чему так долго призывали. Законы заработали. При этом заигрывание с теми, кто нарушает закон, закончились. Вежливо предупреждают. Если не хотят слушать, то... наступает расплата.
В общем, шутки кончились. В стране произошло то, к чему так долго призывали. Законы заработали. При этом заигрывание с теми, кто нарушает закон, закончились. Вежливо предупреждают. Если не хотят слушать, то... наступает расплата.
— Владимир Рудольфович Соловьев
— Журналист, определись со своим местом под солнцем. [реплика Олега Лурье] — А место очень простое. Мы там, где правда. И если говорить о профессии, я объяснял людям, что мне на самом деле наплевать, какая денежная составляющая появления того или иного материала. Часто бывает, что мы платим деньги, и немалые, чтобы материал появился. Бывает куча дополнительных расходов. Когда материал вышел, важно одно — это правда или не правда. Всё. Как он появляется, откуда он появляется, договорились мы с кем-то из каких-то структур, для нас вышли за деньги, или мы обедали, или мы дружим много-много лет — неважно. Правда это — или не правда. И это единственно что важно. И если правда — всё, точка. А если не правда — пожалуйста, в суд.
— Журналист, определись со своим местом под солнцем. [реплика Олега Лурье] — А место очень простое. Мы там, где правда. И если говорить о профессии, я объяснял людям, что мне на самом деле наплевать, какая денежная составляющая появления того или иного материала. Часто бывает, что мы платим деньги, и немалые, чтобы материал появился. Бывает куча дополнительных расходов. Когда материал вышел, важно одно — это правда или не правда. Всё. Как он появляется, откуда он появляется, договорились мы с кем-то из каких-то структур, для нас вышли за деньги, или мы обедали, или мы дружим много-много лет — неважно. Правда это — или не правда. И это единственно что важно. И если правда — всё, точка. А если не правда — пожалуйста, в суд.
— Владимир Рудольфович Соловьев
— Владимир, вас слушают миллионы зрителей, и смотрят вас. Как все-таки вы относитесь к аудитории и какую основную мысль хотели бы донести вот хотя бы до нас, до ваших слушателей и зрителей? — Я лет 14 вещаю на радио, и лет уже не знаю сколько на телевидении. Неужели вы считаете, что есть хоть одна мысль, которую я не смог донести? В свое время было много рассуждений о том, как себя должен вести христианин, которым я не являюсь, в Великий пост. И одному священнослужителю принадлежит такая фраза на вопрос что можно и что нельзя. Он сказал: деточки, вы главное друг друга не кушайте. Зачастую мне кажется, что основная мысль, которую я пытаюсь донести до человека, что бы ни происходило, у него всегда есть возможность услышать голос Бога. Я пытаюсь показать каждому, что у него есть ответственность. Не вечные вопли, что все вы сволочи, мерзавцы, подонки, воры, грабители, коррупционеры, — а что есть ты. И твоя ответственность, чтобы жизнь вокруг тебя была бы лучше. Есть ты, который должен каждый день вести эту колоссальную битву прежде всего с собой. И каждый день бороться за то, чтобы этот мерцающий огонек добра присутствовал. Иногда это очень больно. Иногда это очень тяжело. Это никогда не сюсюканье, не поглаживание по головке. Иногда требуются экстремальные меры. Но ты должен разбудить человека. Вот для этого я выхожу в эфир. Я пытаюсь сказать людям, что они не звери. Что их не задушило мещанство. Потому что я смотрю и вижу, что очень много тел, а зачастую на все тела не хватило душ. Вот я хочу, чтобы у человека была душа. Знаете, что самое тяжелое в нашей профессии? Не потерять веру в людей. И любовь к ним. Но как только ты становишься глухим, тебе надо уходить. Как только ты наслаждаешься тем, что тебя показывают, тем, что... я, журналист, мне воду отключили, сейчас позвоню, и все решится... Нет. Надо завершать. Ты должен чувствовать чужую боль настолько, что у тебя должна появляться слеза.
— Владимир, вас слушают миллионы зрителей, и смотрят вас. Как все-таки вы относитесь к аудитории и какую основную мысль хотели бы донести вот хотя бы до нас, до ваших слушателей и зрителей? — Я лет 14 вещаю на радио, и лет уже не знаю сколько на телевидении. Неужели вы считаете, что есть хоть одна мысль, которую я не смог донести? В свое время было много рассуждений о том, как себя должен вести христианин, которым я не являюсь, в Великий пост. И одному священнослужителю принадлежит такая фраза на вопрос что можно и что нельзя. Он сказал: деточки, вы главное друг друга не кушайте. Зачастую мне кажется, что основная мысль, которую я пытаюсь донести до человека, что бы ни происходило, у него всегда есть возможность услышать голос Бога. Я пытаюсь показать каждому, что у него есть ответственность. Не вечные вопли, что все вы сволочи, мерзавцы, подонки, воры, грабители, коррупционеры, — а что есть ты. И твоя ответственность, чтобы жизнь вокруг тебя была бы лучше. Есть ты, который должен каждый день вести эту колоссальную битву прежде всего с собой. И каждый день бороться за то, чтобы этот мерцающий огонек добра присутствовал. Иногда это очень больно. Иногда это очень тяжело. Это никогда не сюсюканье, не поглаживание по головке. Иногда требуются экстремальные меры. Но ты должен разбудить человека. Вот для этого я выхожу в эфир. Я пытаюсь сказать людям, что они не звери. Что их не задушило мещанство. Потому что я смотрю и вижу, что очень много тел, а зачастую на все тела не хватило душ. Вот я хочу, чтобы у человека была душа. Знаете, что самое тяжелое в нашей профессии? Не потерять веру в людей. И любовь к ним. Но как только ты становишься глухим, тебе надо уходить. Как только ты наслаждаешься тем, что тебя показывают, тем, что... я, журналист, мне воду отключили, сейчас позвоню, и все решится... Нет. Надо завершать. Ты должен чувствовать чужую боль настолько, что у тебя должна появляться слеза.
— Владимир Рудольфович Соловьев
Толпа никогда не определяет справедливость! Толпа может линчевать, толпа может разрушить Бастилию, толпа может сделать всё, что угодно, но она не подменяет собой всё равно справедливое судебное рассмотрение.
— Владимир Рудольфович Соловьев
СССР не мёртв, он просто спит... и, видимо, скоро проснётся.
— Владимир Рудольфович Соловьев
Коррупция — это вопрос перераспределения. Вы понимаете, что если бы в Советском Союзе или в 90-е годы в России не было бы коррупции, то у нас бы вымерли учителя, врачи, и целые слои людей. Коррупция — это вообще не категория социализма. Коррупция — это категория человека и материально-технических отношений. В любой системе у вас всегда будет коррупция. Неважно, как вы её называете. Что, в Америке нет коррупции? Смешно говорить. Посмотрите, как Трамп с Байденом говорят. Каждый раз, когда нам пытаются подсунуть коррупцию, это обманка. Это использование низменных эмоций для того, чтобы все кричали о коррупции и не видели сущностных вещей, глубинных. Это всё равно что когда онкология, а вам говорят: главное, что когда метастазы вышли на кожу и прыщик появился, а давайте прыщик загримируем.
Коррупция — это вопрос перераспределения. Вы понимаете, что если бы в Советском Союзе или в 90-е годы в России не было бы коррупции, то у нас бы вымерли учителя, врачи, и целые слои людей. Коррупция — это вообще не категория социализма. Коррупция — это категория человека и материально-технических отношений. В любой системе у вас всегда будет коррупция. Неважно, как вы её называете. Что, в Америке нет коррупции? Смешно говорить. Посмотрите, как Трамп с Байденом говорят. Каждый раз, когда нам пытаются подсунуть коррупцию, это обманка. Это использование низменных эмоций для того, чтобы все кричали о коррупции и не видели сущностных вещей, глубинных. Это всё равно что когда онкология, а вам говорят: главное, что когда метастазы вышли на кожу и прыщик появился, а давайте прыщик загримируем.
— Владимир Рудольфович Соловьев
Я всегда знал, что я — гений. Это обозначает только одно. Отличие гения от простого человека я для себя сформулировал в очень раннем возрасте. Гений осознает ответственность перед Богом за дарованный талант. Поэтому там, где обычный человек может пожаловаться на жизнь, на судьбу, на козни врагов и друзей, на непонимание начальства, найти оправдание собственным неудачам, гений этого делать не может. Он должен пахать в сто раз больше, чем человек, которому есть время на что-то жаловаться. Так что гением может стать каждый, кому не жалко положить свою жизнь на то, что кажется ему его призванием. А как определить, что твое призвание, а что — нет, ну спросите — расскажу.
Я всегда знал, что я — гений. Это обозначает только одно. Отличие гения от простого человека я для себя сформулировал в очень раннем возрасте. Гений осознает ответственность перед Богом за дарованный талант. Поэтому там, где обычный человек может пожаловаться на жизнь, на судьбу, на козни врагов и друзей, на непонимание начальства, найти оправдание собственным неудачам, гений этого делать не может. Он должен пахать в сто раз больше, чем человек, которому есть время на что-то жаловаться. Так что гением может стать каждый, кому не жалко положить свою жизнь на то, что кажется ему его призванием. А как определить, что твое призвание, а что — нет, ну спросите — расскажу.
— Владимир Рудольфович Соловьев
— Добрый вечер, Владимир. Вам знакомо чувство страха? — Знакомо ли мне чувство страха? Страх очень важен. Страх по идее должен работать как система предупреждения и спасать человека. Когда мне было лет 10-11, во дворе я почувствовал, что ситуация развивается как-то неправильно, ребята, которые были гораздо старше меня, они приближались-приближались, и я понимал, что наверное будут бить. Так иногда бывает. Даже с теми, кого любят. И я вдруг понял, что когда мне будет очень больно, все равно так страшно больно, чтобы я не мог вытерпеть, не будет. Потому что организм отключится. А потом, если он отключится, какая мне разница, все равно рано или поздно придется умирать. Я вдруг настолько холодно отнеся к этой ситуации, что взял кирпич и долбанул по башке первому приближающемуся. И как-то они все куда-то рассосались. У меня нет чувства страха. Для меня страх действует как транквилизатор. Он меня наоборот подталкивает. Потому что — идти еще жестче. Т.е. меня нельзя запугать. Естественно, любого человека можно лишить жизни, и когда-то это происходит по естественным или не естественным причинам, и всегда об этом тяжело говорить, когда тебя слышат твои дети, твоя жена, твоя мама, твой отец. Но это та профессия, которую я выбрал. Если бы я обладал чувством страха, я бы рассказывал о личной жизни наших звезд. И о творчестве Стаса Михайлова. Но это не мое. Я занимаюсь жесткой политической журналистикой, я позволяю себе иногда делать очень четкие конкретные расследования. Я воюю не абстрактно против всего мирового зла, и против абстрактной коррупции, а четко называю имя и фамилию, доводя до суда. А это уже другая работа. Поэтому приходится думать и о собственной безопасности.
— Добрый вечер, Владимир. Вам знакомо чувство страха? — Знакомо ли мне чувство страха? Страх очень важен. Страх по идее должен работать как система предупреждения и спасать человека. Когда мне было лет 10-11, во дворе я почувствовал, что ситуация развивается как-то неправильно, ребята, которые были гораздо старше меня, они приближались-приближались, и я понимал, что наверное будут бить. Так иногда бывает. Даже с теми, кого любят. И я вдруг понял, что когда мне будет очень больно, все равно так страшно больно, чтобы я не мог вытерпеть, не будет. Потому что организм отключится. А потом, если он отключится, какая мне разница, все равно рано или поздно придется умирать. Я вдруг настолько холодно отнеся к этой ситуации, что взял кирпич и долбанул по башке первому приближающемуся. И как-то они все куда-то рассосались. У меня нет чувства страха. Для меня страх действует как транквилизатор. Он меня наоборот подталкивает. Потому что — идти еще жестче. Т.е. меня нельзя запугать. Естественно, любого человека можно лишить жизни, и когда-то это происходит по естественным или не естественным причинам, и всегда об этом тяжело говорить, когда тебя слышат твои дети, твоя жена, твоя мама, твой отец. Но это та профессия, которую я выбрал. Если бы я обладал чувством страха, я бы рассказывал о личной жизни наших звезд. И о творчестве Стаса Михайлова. Но это не мое. Я занимаюсь жесткой политической журналистикой, я позволяю себе иногда делать очень четкие конкретные расследования. Я воюю не абстрактно против всего мирового зла, и против абстрактной коррупции, а четко называю имя и фамилию, доводя до суда. А это уже другая работа. Поэтому приходится думать и о собственной безопасности.
— Владимир Рудольфович Соловьев
Мы совсем ничего не понимаем про муравьев, про пчел. Сама природа настолько сложна и настолько непонятна, и мы так далеки от осознания ее реальных законов, что мы никогда не можем ответить реально на вопрос: ПОЧЕМУ? Почему это происходит? Мы иногда можем ответить на вопрос КАК? Иногда можем ответить на вопрос ЗАЧЕМ? Почему? — это детский и сложный вопрос почемучек.
Мы совсем ничего не понимаем про муравьев, про пчел. Сама природа настолько сложна и настолько непонятна, и мы так далеки от осознания ее реальных законов, что мы никогда не можем ответить реально на вопрос: ПОЧЕМУ? Почему это происходит? Мы иногда можем ответить на вопрос КАК? Иногда можем ответить на вопрос ЗАЧЕМ? Почему? — это детский и сложный вопрос почемучек.
— Владимир Рудольфович Соловьев
Все всегда говорили: в чем прелесть демократии? Один человек — один голос. Теоретически. Сменяемость власти. И люди выбирают. Здесь нет ни одного слова про профессионализм тех, кого выбирают. Выяснилось, что те, кого выбрали в результате цветных революций, переворотов, профессионально не готовы. И выясняется, что управлять страной — это профессия. А приходят часто — на болтовне.
Все всегда говорили: в чем прелесть демократии? Один человек — один голос. Теоретически. Сменяемость власти. И люди выбирают. Здесь нет ни одного слова про профессионализм тех, кого выбирают. Выяснилось, что те, кого выбрали в результате цветных революций, переворотов, профессионально не готовы. И выясняется, что управлять страной — это профессия. А приходят часто — на болтовне.
— Владимир Рудольфович Соловьев
Врага простить можно, а предателя — никогда.
— Владимир Рудольфович Соловьев
— У меня вопросы возникают. Первое. А почему они вмешиваются в наши внутренние дела? — Потому что мы позволяем... — Нет. Мы как раз не позволяем. Они считают, что у нас нет наших внутренних дел. Потому что аналогичные демарши от нас они не признают. Второе. А они поддерживают кого? Они знают политическую программу навального? И вообще кто-нибудь в мире знает? Они знают его взгляды, убеждения? Один раз немецкая пресса написала о его националистических убеждениях. И то вскользь. Они понимают, кого они поддерживают? Нет. — Они поддерживают инструмент разрушения России. — Совершенно верно.
— У меня вопросы возникают. Первое. А почему они вмешиваются в наши внутренние дела? — Потому что мы позволяем... — Нет. Мы как раз не позволяем. Они считают, что у нас нет наших внутренних дел. Потому что аналогичные демарши от нас они не признают. Второе. А они поддерживают кого? Они знают политическую программу навального? И вообще кто-нибудь в мире знает? Они знают его взгляды, убеждения? Один раз немецкая пресса написала о его националистических убеждениях. И то вскользь. Они понимают, кого они поддерживают? Нет. — Они поддерживают инструмент разрушения России. — Совершенно верно.
— Владимир Рудольфович Соловьев
— Когда ты говоришь о моральном беспределе оппозиции, что ты имеешь в виду? [вопрос Владимира Соловьева] — Моральный беспредел, на мой взгляд, даже можно понять — те же Штаты, Европу с их двойными стандартами. Но когда это происходит здесь… Это же граждане России, они здесь живут. Это уже не двойные, это уже четверные, шестерные стандарты.
— Когда ты говоришь о моральном беспределе оппозиции, что ты имеешь в виду? [вопрос Владимира Соловьева] — Моральный беспредел, на мой взгляд, даже можно понять — те же Штаты, Европу с их двойными стандартами. Но когда это происходит здесь… Это же граждане России, они здесь живут. Это уже не двойные, это уже четверные, шестерные стандарты.
— Олег Анатольевич Лурье
Власть перестала быть эмоциональной. Власть стала системной.
— Владимир Рудольфович Соловьев