291 цитата от Владимира Рудольфовича Соловьева

Ниже 291 цитата Владимира Рудольфовича Соловьева — из книг, писем и интервью. Каждую можно скопировать или сохранить картинкой.

1. «

   На самом деле это задача — простейшая. Если ты хочешь выработать идеологию, ты должен начать с определения ценностей. Когда ты поймешь, что есть ценности, дальше у тебя вырабатываются идеологические догматы. Ценности являются краеугольными камнями. Что является абсолютными ценностями для нашего народа? Вокруг этого можно все строить. Иначе без этих свай ничего не получится. <...> Россия вся построена на сломах. И через переживания сломов развивается и укрепляется.

   На самом деле это задача — простейшая. Если ты хочешь выработать идеологию, ты должен начать с определения ценностей. Когда ты поймешь, что есть ценности, дальше у тебя вырабатываются идеологические догматы. Ценности являются краеугольными камнями. Что является абсолютными ценностями для нашего народа? Вокруг этого можно все строить. Иначе без этих свай ничего не получится. <...> Россия вся построена на сломах. И через переживания сломов развивается и укрепляется.
2. «

   Врага простить можно, а предателя — никогда.

   Врага простить можно, а предателя — никогда.
3. «

   — Я не согласен с Андреем, который произнес фразу о том, куда мы идём. Куда мы идём, мало кто знает. И куда мы придём, никто не знает. — Если хочешь рассмешить Бога, расскажи ему о своих планах [реплика Владимира Соловьева] — Как мы идём — вот это очень важный момент. По поводу базовых ценностей. Небезразличие — одна из базовых ценностей. Конечно семья, и много ещё каких реальных вещей... Они как правило при рождении и при похоронах очень чувствуются. Они ещё чувствуются, когда я задаю вопрос русскоговорящим: если завтра начнется третья мировая, ты какой китель наденешь — вермахта, или всё-таки вернёшься? Молчат. Не хотят отвечать. Если беда придёт — мы вместе? Или доллары будем отсчитывать? Комфортность будем создавать? Да, мне хочется жить богато. Но постучаться в дверь, и чтобы тебе кровь сдали... Или хлебом поделились. Это — коллективная ценность. Её пробовали разрушить неоднократно. Небезразличие — ценность, которую я не вижу на Западе.

   — Я не согласен с Андреем, который произнес фразу о том, куда мы идём. Куда мы идём, мало кто знает. И куда мы придём, никто не знает. — Если хочешь рассмешить Бога, расскажи ему о своих планах [реплика Владимира Соловьева] — Как мы идём — вот это очень важный момент. По поводу базовых ценностей. Небезразличие — одна из базовых ценностей. Конечно семья, и много ещё каких реальных вещей... Они как правило при рождении и при похоронах очень чувствуются. Они ещё чувствуются, когда я задаю вопрос русскоговорящим: если завтра начнется третья мировая, ты какой китель наденешь — вермахта, или всё-таки вернёшься? Молчат. Не хотят отвечать. Если беда придёт — мы вместе? Или доллары будем отсчитывать? Комфортность будем создавать? Да, мне хочется жить богато. Но постучаться в дверь, и чтобы тебе кровь сдали... Или хлебом поделились. Это — коллективная ценность. Её пробовали разрушить неоднократно. Небезразличие — ценность, которую я не вижу на Западе.

   — Владимир Владимирович Сергиенко
4. «

   Любое художественное произведение по своей природе не может и не должно быть документальным. Это всегда осмысление исторических событий. Поэтому понятие правды выглядит на совершенно ином уровне и ином понимании. Но сам факт, что пытаются через любимые российским блогером окна овертона внедрить в массовое сознание, что не те мы, не такие мы. Надо отметить, что правду не знает никто и никогда. По определению. Она просто совершенно иная. И когда мы говорим о некоей правде, мы должны четко осознавать, что правда — поколенческая. И не случайно каждое поколение понимает правду по-своему. Воспринимает по-своему. И это непростой вопрос. Потому что фильмы, которые казались правдивыми, четкими и ясными одному поколению, сейчас не будут восприниматься. Правда всегда идет через восприятие. Потому что понятие правды очень субъективировано. Мы не можем показать документальный набор фактов и сказать, что это — правда. Потому что правда — в трактовках. Нет у нас понятия нарратива и не собираемся мы выстраивать то, что нравится американцам. У нас другая культура. У нас это — воспоминания фронтовиков. Мы не стремимся соответствовать вашему, американцы, представлению о нас. И на правду только мы имеем полнейшие права. Потому что мы заплатили за это самую страшную цену. Правда о войне крайне простая. Она есть. И этот критерий правды применим к любому фильму. Правда звучит так: мы — народ-победитель, мы спасли мир от абсолютного зла, от нацистской страшной чумы, и никто никогда эту историческую правду не сможет изменить. Мы — народ-освободитель.

   Любое художественное произведение по своей природе не может и не должно быть документальным. Это всегда осмысление исторических событий. Поэтому понятие правды выглядит на совершенно ином уровне и ином понимании. Но сам факт, что пытаются через любимые российским блогером окна овертона внедрить в массовое сознание, что не те мы, не такие мы. Надо отметить, что правду не знает никто и никогда. По определению. Она просто совершенно иная. И когда мы говорим о некоей правде, мы должны четко осознавать, что правда — поколенческая. И не случайно каждое поколение понимает правду по-своему. Воспринимает по-своему. И это непростой вопрос. Потому что фильмы, которые казались правдивыми, четкими и ясными одному поколению, сейчас не будут восприниматься. Правда всегда идет через восприятие. Потому что понятие правды очень субъективировано. Мы не можем показать документальный набор фактов и сказать, что это — правда. Потому что правда — в трактовках. Нет у нас понятия нарратива и не собираемся мы выстраивать то, что нравится американцам. У нас другая культура. У нас это — воспоминания фронтовиков. Мы не стремимся соответствовать вашему, американцы, представлению о нас. И на правду только мы имеем полнейшие права. Потому что мы заплатили за это самую страшную цену. Правда о войне крайне простая. Она есть. И этот критерий правды применим к любому фильму. Правда звучит так: мы — народ-победитель, мы спасли мир от абсолютного зла, от нацистской страшной чумы, и никто никогда эту историческую правду не сможет изменить. Мы — народ-освободитель.
5. «

   Я до сих пор никак не могу понять. Тридцать три богатыря шестнадцать месяцев назад — Лукашенко докладывали об их перемещении от момента, как они пересекли границу Белоруссии и заселялись из гостиницы в гостиницу. А тут — несколько тысяч людей, из которых — несколько сотен очень крепких богатырей, и что, спокойно по Белоруссии куда угодно как туристы? Не так давно в Белоруссии за это отправляли на пятнадцать суток. За то, что они выходили на проезжую часть. А аэропорт Минска так и продолжает несколько раз в день принимать самолеты с беженцами?

   Я до сих пор никак не могу понять. Тридцать три богатыря шестнадцать месяцев назад — Лукашенко докладывали об их перемещении от момента, как они пересекли границу Белоруссии и заселялись из гостиницы в гостиницу. А тут — несколько тысяч людей, из которых — несколько сотен очень крепких богатырей, и что, спокойно по Белоруссии куда угодно как туристы? Не так давно в Белоруссии за это отправляли на пятнадцать суток. За то, что они выходили на проезжую часть. А аэропорт Минска так и продолжает несколько раз в день принимать самолеты с беженцами?
6. «

   Мы настолько тонкие, что нас порой даже не видно... Но когда надо, мы — хоп! — и уже есть.

   Мы настолько тонкие, что нас порой даже не видно... Но когда надо, мы — хоп! — и уже есть.
7. «

   А почему мы каждый раз должны находиться в положении защищающегося? С какого момента что-то пошло не так? Почему в царской России в голову никому не приходило спрашивать: а можно мы вот тут... В Советском Союзе сказали бы так, что мало не показалось. С какого момента из великой страны, которая диктовала, мы превратились чуть ли не в ученика какого-то? Который смотрит и говорит: а вот так хорошо? С того момента, когда зачем-то в Совет Европы пошли? Правильно сказал Петр Толстой — вдруг разглядел, — а что мы вообще там делаем? Зачем? С чего мы решили, что цивилизация — это они? А не мы. Извините. Вспылил. Захотелось.

   А почему мы каждый раз должны находиться в положении защищающегося? С какого момента что-то пошло не так? Почему в царской России в голову никому не приходило спрашивать: а можно мы вот тут... В Советском Союзе сказали бы так, что мало не показалось. С какого момента из великой страны, которая диктовала, мы превратились чуть ли не в ученика какого-то? Который смотрит и говорит: а вот так хорошо? С того момента, когда зачем-то в Совет Европы пошли? Правильно сказал Петр Толстой — вдруг разглядел, — а что мы вообще там делаем? Зачем? С чего мы решили, что цивилизация — это они? А не мы. Извините. Вспылил. Захотелось.
8. «

   Очень важный момент. Давай (Злобину Н. В.) будем объективны. Коммунистическая идея и ее привлекательность (для Америки) была связана с тем, что она появилась на фоне колоссального мирового разочарования первой мировой войны. Вспомним это произошло, когда произошло крушение всех предыдущих идеалов. Когда казалось, что ничего более страшного быть не может. И когда вдруг появилась коммунистическая идея... Напомню, она конкурировала с очень привлекательными идеями. Вторая идея, которая была колоссально привлекательна для Америки — это была идея антисемитизма, переросшая в глобальный нацизм. Напомню, что Форд был награжден высшей наградой нацистской Германии, а марши нацистов по Нью-Йорку были колоссальные. — Хороший индеец — мертвый индеец — это еще в 19 веке (реплика Андрея Сидорова) О чем речь. А мы сейчас неожиданно для себя оказались лидерами консервативный идеи. Где мужчина — мужчина, женщина — женщина, семья важна. К сожалению, в Америке этого нет.

   Очень важный момент. Давай (Злобину Н. В.) будем объективны. Коммунистическая идея и ее привлекательность (для Америки) была связана с тем, что она появилась на фоне колоссального мирового разочарования первой мировой войны. Вспомним это произошло, когда произошло крушение всех предыдущих идеалов. Когда казалось, что ничего более страшного быть не может. И когда вдруг появилась коммунистическая идея... Напомню, она конкурировала с очень привлекательными идеями. Вторая идея, которая была колоссально привлекательна для Америки — это была идея антисемитизма, переросшая в глобальный нацизм. Напомню, что Форд был награжден высшей наградой нацистской Германии, а марши нацистов по Нью-Йорку были колоссальные. — Хороший индеец — мертвый индеец — это еще в 19 веке (реплика Андрея Сидорова) О чем речь. А мы сейчас неожиданно для себя оказались лидерами консервативный идеи. Где мужчина — мужчина, женщина — женщина, семья важна. К сожалению, в Америке этого нет.
9. «

   Главная трагедия любовных половинок заключена в том, что они никуда не исчезают.

   Главная трагедия любовных половинок заключена в том, что они никуда не исчезают.

   — Мы и они · книга
10. «

    Если ты работаешь с профессионалами, то не учи их, а учись у них.

    Если ты работаешь с профессионалами, то не учи их, а учись у них.
11. «

    (ответ Игорию Минтусову) То забавное определение демократии, которое вы дали, посмотрев в безумных энциклопедических словарях, в нем, как всегда, нет сути. Потому что когда вы начнете внимательно смотреть на термин что такое демократия, вы поймете, что давным-давно это слово не значит ничего. <...>Я давно за то, чтобы конституция была написана профессиональными умными людьми, любящими свою родину, а не теми, которые в какой-то момент времени, в 1993 году, вдруг решили, что им доверено. Вот поправки были хороши. Я давно считаю, что в нашей конституции должно звучать слово не демократия, а народовластие. Народ выбирает президента. И народ доверяет президенту. А не той узкой когорте, которую вы, И. М., пытаетесь защитить. И это называется власть народа. Потому что если бы никто не избирал президента, а его избирают напрямую, поэтому именно президент наделен всей полнотой власти. И президент каждый раз, выходя на выборы, получает подтверждение своего мандата. И это называется народовластие. А то, что вы, И. М., пытаетесь предложить, это хитрая система элитарных договоренностей. А главное, что в своем определении демократии вы уходите от главного вопроса: демократия — это цель или средство? А если вы не ответите на этот вопрос, вы никогда не придете к истине. И будете волочиться в обозе западной политической мысли.

    (ответ Игорию Минтусову) То забавное определение демократии, которое вы дали, посмотрев в безумных энциклопедических словарях, в нем, как всегда, нет сути. Потому что когда вы начнете внимательно смотреть на термин что такое демократия, вы поймете, что давным-давно это слово не значит ничего. <...>Я давно за то, чтобы конституция была написана профессиональными умными людьми, любящими свою родину, а не теми, которые в какой-то момент времени, в 1993 году, вдруг решили, что им доверено. Вот поправки были хороши. Я давно считаю, что в нашей конституции должно звучать слово не демократия, а народовластие. Народ выбирает президента. И народ доверяет президенту. А не той узкой когорте, которую вы, И. М., пытаетесь защитить. И это называется власть народа. Потому что если бы никто не избирал президента, а его избирают напрямую, поэтому именно президент наделен всей полнотой власти. И президент каждый раз, выходя на выборы, получает подтверждение своего мандата. И это называется народовластие. А то, что вы, И. М., пытаетесь предложить, это хитрая система элитарных договоренностей. А главное, что в своем определении демократии вы уходите от главного вопроса: демократия — это цель или средство? А если вы не ответите на этот вопрос, вы никогда не придете к истине. И будете волочиться в обозе западной политической мысли.
12. «

    Победа — это всегда разделение.

    Победа — это всегда разделение.
13. «

    Трагедия состоит в том, что то, что вы называете диалогом (с Западом), является с их стороны ультиматумом. Так не ведут диалоги. Приехав на территорию великого государства, позволять себе ультимативные формулировки, это по крайней мере не дипломатично, уж не говоря о том, что совсем не вежливо. И к сожалению та манера, которую взяли — приезжать к нам и позволять себе такие формулировки, кстати, в нашей российской дипломатии такого нет. Мы очень корректны. Но Запад почему-то вечно путает, что медведь нападает без предварительных предупреждений, путает со слабостью.

    Трагедия состоит в том, что то, что вы называете диалогом (с Западом), является с их стороны ультиматумом. Так не ведут диалоги. Приехав на территорию великого государства, позволять себе ультимативные формулировки, это по крайней мере не дипломатично, уж не говоря о том, что совсем не вежливо. И к сожалению та манера, которую взяли — приезжать к нам и позволять себе такие формулировки, кстати, в нашей российской дипломатии такого нет. Мы очень корректны. Но Запад почему-то вечно путает, что медведь нападает без предварительных предупреждений, путает со слабостью.
14. «

    — Но в итоге у нас оказывается, что жизнь человека действительно не защищена в стране. — Жизнь человека не защищена с момента рождения. Ибо человек смертен. Защищенность человека — это опять же к нашему Булгакову. Тоже мне, бином Ньютона — вам на голову упадет кирпич.

    — Но в итоге у нас оказывается, что жизнь человека действительно не защищена в стране. — Жизнь человека не защищена с момента рождения. Ибо человек смертен. Защищенность человека — это опять же к нашему Булгакову. Тоже мне, бином Ньютона — вам на голову упадет кирпич.
15. «

    Гамбург — это город. А житель Гамбурга — это гамбургер?

    Гамбург — это город. А житель Гамбурга — это гамбургер?
16. «

    На меня все происходящее произвело удивительное впечатление. Во-первых я был поражен выдержкой и спокойствием прокурора, судьи. Они терпели все. И — параллельная реальность. Люди ( берлинский пациент и др) живут в другой реальности. Человек искренне считал, что на него законы не распространяются. И лишение привилегий его привело в состояние истерии, когда он вдруг понял что все серьезно. Следующий момент, который меня сильно удивил — пропагандистские рупоры типа «Дождь»., которые нагло вырезают речь прокурора, оставляя только речь берлинского пациента. Нет, ребята, это у вас не свобода слова. Это совсем другое.

    На меня все происходящее произвело удивительное впечатление. Во-первых я был поражен выдержкой и спокойствием прокурора, судьи. Они терпели все. И — параллельная реальность. Люди ( берлинский пациент и др) живут в другой реальности. Человек искренне считал, что на него законы не распространяются. И лишение привилегий его привело в состояние истерии, когда он вдруг понял что все серьезно. Следующий момент, который меня сильно удивил — пропагандистские рупоры типа «Дождь»., которые нагло вырезают речь прокурора, оставляя только речь берлинского пациента. Нет, ребята, это у вас не свобода слова. Это совсем другое.
17. «

    Я просто подумал: какой же позор! Когда такой великой страной управляло такое создание как Михаил Горбачев. Безграмотный, неспособный сделать ни одного ударения. С ужасающей, неструктурированной русской речью. И как все в него были влюблены. Хуже не было никого. Ни до, ни после.

    Я просто подумал: какой же позор! Когда такой великой страной управляло такое создание как Михаил Горбачев. Безграмотный, неспособный сделать ни одного ударения. С ужасающей, неструктурированной русской речью. И как все в него были влюблены. Хуже не было никого. Ни до, ни после.
18. «

    Категория выживания действует всегда эффективнее, чем категория необходимости и эго.

    Категория выживания действует всегда эффективнее, чем категория необходимости и эго.

    — Мы и они · книга
19. «

    Система надёжна настолько, насколько надёжен самый слабый её элемент.

    Система надёжна настолько, насколько надёжен самый слабый её элемент.

    — Мы и они · книга
20. «

    Демократия не ставит вопросы: «хорошо» или «плохо». Демократия — это, в первую очередь, процедуры и их соблюдение.

    Демократия не ставит вопросы: «хорошо» или «плохо». Демократия — это, в первую очередь, процедуры и их соблюдение.