41 лучших цитата — Владимир Тендряков

Подборка из 41 цитата Владимира Тендрякова: от иронии до философии. Листайте и выбирайте своё.

1. «

   Откуда знать мальчишке, что вместе с любовью приходит и ненависть, вместе с неистовым желанием братства – горькое чувство одиночества. Об этом часто не догадываются и взрослые.

   Откуда знать мальчишке, что вместе с любовью приходит и ненависть, вместе с неистовым желанием братства – горькое чувство одиночества. Об этом часто не догадываются и взрослые.

   — Весенние перевертыши · книга
2. «

   Он больше боялся тихого голоса матери, чем крика отца.

   Он больше боялся тихого голоса матери, чем крика отца.

   — Весенние перевертыши · книга
3. «

   Если уж гореть до пепла, то ради всего человечества.

   Если уж гореть до пепла, то ради всего человечества.

   — Игорь · книга
4. «

   Нетребовательная любовь, любовь неразумная, ревниво оберегающая от всего дурного, питающая стерильной житейской кашицей, вместо того чтоб приучить к грубой подножной пище, — сколько матерей испортили ею своих детей, вырастив из них анемичных уродцев или махровых эгоистов-захребетников, не приспособленных к общежитию, отравляющих себе и другим существование.

   Нетребовательная любовь, любовь неразумная, ревниво оберегающая от всего дурного, питающая стерильной житейской кашицей, вместо того чтоб приучить к грубой подножной пище, — сколько матерей испортили ею своих детей, вырастив из них анемичных уродцев или махровых эгоистов-захребетников, не приспособленных к общежитию, отравляющих себе и другим существование.

   — Расплата · книга
5. «

   — Бесконечна наша Вселенная или конечна? — А-а, — протянул Дюшка разочарованно. — Зачем это? — Это ключ к тайне, будем ли мы после смерти жить или нет. — Бесконечна… Вселенная… Ключ? — Скажи: из чего я состою? — Из костей, из мяса, как все. — Из атомов я состою. Из самых обычных атомов, сложенных особым порядком. — Ну и что? Левка так интересно начал, но сейчас что-то путал: бесконечность, Вселенная, атомы, черт знает что! — Атомов во мне очень-очень много, но все–таки число их конечно. Понимаешь? — Нет, Левка. — Я конечный, а Вселенная-то бесконечна. Учти, Дюшка, дважды бесконечна — во времени и в пространстве. — Тебе-то от этого какая выгода? — Большая, Дюшка. Раз наша Вселенная нигде не кончается и никогда не кончается, то где–нибудь, когда–нибудь, рано ли, поздно, но наверняка… Понимаешь, на-вер-ня-ка! Случится невероятное — атомы случайно сложатся так, как они лежат во мне. Левка замолчал, торжествующе, изумленно, взволнованно взирая на Дюшку. А Дюшка подавленно задал все тот же, уже надоевший, вопрос: — И что?.. — Как — что?! — воскликнул Левка с дрожью в голосе. — Ведь это я! Это буду снова я! Я появлюсь во Вселенной где-то, когда-то, уже после смерти! Выходит, я бессмертен! Понял?

   — Бесконечна наша Вселенная или конечна? — А-а, — протянул Дюшка разочарованно. — Зачем это? — Это ключ к тайне, будем ли мы после смерти жить или нет. — Бесконечна… Вселенная… Ключ? — Скажи: из чего я состою? — Из костей, из мяса, как все. — Из атомов я состою. Из самых обычных атомов, сложенных особым порядком. — Ну и что? Левка так интересно начал, но сейчас что-то путал: бесконечность, Вселенная, атомы, черт знает что! — Атомов во мне очень-очень много, но все–таки число их конечно. Понимаешь? — Нет, Левка. — Я конечный, а Вселенная-то бесконечна. Учти, Дюшка, дважды бесконечна — во времени и в пространстве. — Тебе-то от этого какая выгода? — Большая, Дюшка. Раз наша Вселенная нигде не кончается и никогда не кончается, то где–нибудь, когда–нибудь, рано ли, поздно, но наверняка… Понимаешь, на-вер-ня-ка! Случится невероятное — атомы случайно сложатся так, как они лежат во мне. Левка замолчал, торжествующе, изумленно, взволнованно взирая на Дюшку. А Дюшка подавленно задал все тот же, уже надоевший, вопрос: — И что?.. — Как — что?! — воскликнул Левка с дрожью в голосе. — Ведь это я! Это буду снова я! Я появлюсь во Вселенной где-то, когда-то, уже после смерти! Выходит, я бессмертен! Понял?

   — Лёвка Гайзер · книга
6. «

   Людского осуждения боятся только те, у кого нечиста совесть.

   Людского осуждения боятся только те, у кого нечиста совесть.

   — Прасковья Петровна · книга
7. «

   А можно любить, если не любится? Это всё равно — пей воду, когда не пьётся.

   А можно любить, если не любится? Это всё равно — пей воду, когда не пьётся.

   — Дюшка (Фёдор) Тягунов · книга
8. «

   Исполнились мои желания. Творец Тебя мне ниспослал, тебя, моя Мадонна, Чистейшей прелести чистейший образец.

   Исполнились мои желания. Творец Тебя мне ниспослал, тебя, моя Мадонна, Чистейшей прелести чистейший образец.

   — Весенние перевертыши · книга
9. «

   Пью за власть! Да! За власть над собой!..

   Пью за власть! Да! За власть над собой!..

   — Ночь после выпускного · книга
10. «

    – Лёвка, а может такое быть – я тут время увидел. – Время? Увидел?! – Понимаешь, утром вышел на улицу, и вдруг… Грачи улетели, машина прошла, почки на берёзе распустились. Все это видят, а никто не догадывается, что это время всё меняет. Грачи были да нет, машина была до пропала, почек не было – появились. Хочешь стой, хочешь ходи, хочешь спи себе, а время идёт, всё меняет. (…) – Любопытно. Только ты не время, нет, ты движение видел. Почки на берёзе – тоже движение. – Ну да, движение. Ветер двигается – и видно, как он ветки раскачивает. Так и время… (…) – Двадцать пять секунд! – объявил Лёвка. – Чего – двадцать пять секунд? – Двадцать пять секунд прошло, пока кошка через улицу переходила. Она на двадцать пять секунд стала старше, мы с тобой – старше на столько же, Земля всё старше, Вселенная… Дюшка задумался, ещё раз представив себе в мыслях кошку, брезгливо ступающую чистыми, вылизанными лапами по грязной земле и неожиданно возразил: – Нет, Лёвка, у кошки прошло не двадцать пять секунд. – Я считал. – Ты наши секунды считал, человечьи, не кошкины. – Какая разница – наши, кошкины? – Кошки живут на свете меньше людей. Пока она шла через улицу, у неё времени больше прошло. – На Земле одно время у всех. – Как так одно? Мне вот тринадцать лет, а я ещё молодой. Кошка в тринадцать лет старуха. Если годы для людей и для кошек разные, то и секунды разными быть должны.

    – Лёвка, а может такое быть – я тут время увидел. – Время? Увидел?! – Понимаешь, утром вышел на улицу, и вдруг… Грачи улетели, машина прошла, почки на берёзе распустились. Все это видят, а никто не догадывается, что это время всё меняет. Грачи были да нет, машина была до пропала, почек не было – появились. Хочешь стой, хочешь ходи, хочешь спи себе, а время идёт, всё меняет. (…) – Любопытно. Только ты не время, нет, ты движение видел. Почки на берёзе – тоже движение. – Ну да, движение. Ветер двигается – и видно, как он ветки раскачивает. Так и время… (…) – Двадцать пять секунд! – объявил Лёвка. – Чего – двадцать пять секунд? – Двадцать пять секунд прошло, пока кошка через улицу переходила. Она на двадцать пять секунд стала старше, мы с тобой – старше на столько же, Земля всё старше, Вселенная… Дюшка задумался, ещё раз представив себе в мыслях кошку, брезгливо ступающую чистыми, вылизанными лапами по грязной земле и неожиданно возразил: – Нет, Лёвка, у кошки прошло не двадцать пять секунд. – Я считал. – Ты наши секунды считал, человечьи, не кошкины. – Какая разница – наши, кошкины? – Кошки живут на свете меньше людей. Пока она шла через улицу, у неё времени больше прошло. – На Земле одно время у всех. – Как так одно? Мне вот тринадцать лет, а я ещё молодой. Кошка в тринадцать лет старуха. Если годы для людей и для кошек разные, то и секунды разными быть должны.

    — Лёвка Гайзер · книга
11. «

    А Лёвка хочет открыть бесконечно, и – непонятно – почему-то эта бесконечность обещает Лёвке вторую жизнь. Зачем вторая, когда и одну-то прожить так трудно.

    А Лёвка хочет открыть бесконечно, и – непонятно – почему-то эта бесконечность обещает Лёвке вторую жизнь. Зачем вторая, когда и одну-то прожить так трудно.

    — Весенние перевертыши · книга
12. «

    Хорошее слово, как чистый алмаз, редко.

    Хорошее слово, как чистый алмаз, редко.

    — Никита Богатов · книга
13. «

    Прекрасна была бы жизнь, если б люди сами не портили её друг другу.

    Прекрасна была бы жизнь, если б люди сами не портили её друг другу.

    — Кончина · книга
14. «

    – Тебе нравится, когда тебя хвалят? – спросила она. – Да, мам. – Мне тоже, Дюшка… Почему-то мне хотелось, чтобы он [отец] сегодня похвалил меня... и погладил по голове. – Ты же не маленькая, мам. – Иногда хочется быть маленькой, Дюшка, хоть на минутку.

    – Тебе нравится, когда тебя хвалят? – спросила она. – Да, мам. – Мне тоже, Дюшка… Почему-то мне хотелось, чтобы он [отец] сегодня похвалил меня... и погладил по голове. – Ты же не маленькая, мам. – Иногда хочется быть маленькой, Дюшка, хоть на минутку.

    — Дюшка (Фёдор) Тягунов · книга
15. «

    Я учила Варвару Гуляеву, чтоб она умела во всё вникать, обо всём самостоятельно мыслить. Я хотела, чтобы она стала человеком с широким кругозором, с сознательной верой в будущее. А вы, быть может, именно в эти военные годы сумели навязать ей свою веру — слепую веру, при которой не нужно думать, не нужно рассуждать. Мир для неё стал тёмен и непонятен. Мы победили в войне — зачем ей, Варваре, анализировать, зачем ломать голову над вопросами, отчего да почему, — просто божья благодать. С войны в гумнищинском колхозе стало труднее жить. Как поправить положение? Опять один ответ: на то божья воля. И так во всём и всюду — умственная слепота. А от слепоты, от неизвестности появляется чисто животный страх перед жизнью. Страх перед божьим гневом, страх перед начальством, перед дождём не ко времени, перед кошкой, перебегающей дорогу. А тут ещё вы вдалбливаете: терпи, ибо всё от бога, будь покорной. Покорность, ленивый ум и страх — этого вполне достаточно, чтобы сделать из человека духовного раба. Хотели вы или не хотели, а создавали духовно убогих людей, моральных уродов по нашему времени. Спасибо вам за вашу маленькую пользу, но знайте: мы по достоинству оценили и вред.

    Я учила Варвару Гуляеву, чтоб она умела во всё вникать, обо всём самостоятельно мыслить. Я хотела, чтобы она стала человеком с широким кругозором, с сознательной верой в будущее. А вы, быть может, именно в эти военные годы сумели навязать ей свою веру — слепую веру, при которой не нужно думать, не нужно рассуждать. Мир для неё стал тёмен и непонятен. Мы победили в войне — зачем ей, Варваре, анализировать, зачем ломать голову над вопросами, отчего да почему, — просто божья благодать. С войны в гумнищинском колхозе стало труднее жить. Как поправить положение? Опять один ответ: на то божья воля. И так во всём и всюду — умственная слепота. А от слепоты, от неизвестности появляется чисто животный страх перед жизнью. Страх перед божьим гневом, страх перед начальством, перед дождём не ко времени, перед кошкой, перебегающей дорогу. А тут ещё вы вдалбливаете: терпи, ибо всё от бога, будь покорной. Покорность, ленивый ум и страх — этого вполне достаточно, чтобы сделать из человека духовного раба. Хотели вы или не хотели, а создавали духовно убогих людей, моральных уродов по нашему времени. Спасибо вам за вашу маленькую пользу, но знайте: мы по достоинству оценили и вред.

    — Прасковья Петровна · книга
16. «

    Детский крик о помощи. Мама! — звук, с которого начинаются самые первые отношения с родом людским. Мама! — извечное прибежище бессильных в несчастье. Изначальное для каждого существо, жизнь подарившая — мама!..

    Детский крик о помощи. Мама! — звук, с которого начинаются самые первые отношения с родом людским. Мама! — извечное прибежище бессильных в несчастье. Изначальное для каждого существо, жизнь подарившая — мама!..

    — Расплата · книга
17. «

    Я скажу: Юлька права, как никогда! Мы хотели наслаждаться синим небом, а нас заставляли глядеть на чёрную доску. Мы задумывались над смыслом жизни, а нас неволили – думай над равнобедренными треугольниками. Нам нравилось слушать Владимира Высоцкого, а нас заставляли заучивать ветхозаветное: «Мой дядя самых честных правил…» Нас превозносили за послушание и наказывали за непокорность. Тебе, друг Вася, это нравилось, а мне нет! Я из тех, кто ненавидит ошейник с верёвочкой…

    Я скажу: Юлька права, как никогда! Мы хотели наслаждаться синим небом, а нас заставляли глядеть на чёрную доску. Мы задумывались над смыслом жизни, а нас неволили – думай над равнобедренными треугольниками. Нам нравилось слушать Владимира Высоцкого, а нас заставляли заучивать ветхозаветное: «Мой дядя самых честных правил…» Нас превозносили за послушание и наказывали за непокорность. Тебе, друг Вася, это нравилось, а мне нет! Я из тех, кто ненавидит ошейник с верёвочкой…

    — Ночь после выпускного · книга
18. «

    Тесно в городе от людей и — пустыня кругом. Нет страшнее одиночества, чем одиночество среди многолюдья.

    Тесно в городе от людей и — пустыня кругом. Нет страшнее одиночества, чем одиночество среди многолюдья.

    — Затмение · книга
19. «

    Для всех! Свободы?! Очнись, толпа! Подлецу свобода — подличай! Убийце свобода — убивай! Для всех!... Или вы, свободомыслящие олухи, считаете, что человечество сплошь состоит из безобидных овечек?

    Для всех! Свободы?! Очнись, толпа! Подлецу свобода — подличай! Убийце свобода — убивай! Для всех!... Или вы, свободомыслящие олухи, считаете, что человечество сплошь состоит из безобидных овечек?

    — Ночь после выпускного · книга
20. «

    Заблуждения порой страшней чумы.

    Заблуждения порой страшней чумы.

    — Сол · книга