42 цитаты Владимира Тендрякова

Подборка из 42 цитаты Владимира Тендрякова: от иронии до философии. Листайте и выбирайте своё.

1. «

   Заблуждения порой страшней чумы.

   Заблуждения порой страшней чумы.

   — Сол · книга
2. «

   Хорошее слово, как чистый алмаз, редко.

   Хорошее слово, как чистый алмаз, редко.

   — Никита Богатов · книга
3. «

   Сорок лет она преподает: Гоголь родился в таком-то году, Евгений Онегин — представитель лишних людей, Катерина из «Грозы» — луч света в темном царстве. Сорок лет одни и то же готовые формулы. Вся литература — набор сухих формул, которые нельзя ни любить, ни ненавидеть. Не волнующая литература — вдумайтесь! Это такая же бессмыслица, как, скажем, не греющая печь, не светящий фонарь. Получается: сорок лет Зоя Владимировна обессмысливала литературу. Пушкин, Достоевский, Толстой, Чехов глаголом жгли сердца людей. По всему миру люди горят их пламенем — любят, ненавидят, страдают, восторгаются. И вот зажигающие глаголы попали в добросовестные, но, право же, холодные руки Зои Владимировны... Сорок лет! У скольких тысяч учеников за это время она отняла драгоценный огонь! Украла способность волноваться!

   Сорок лет она преподает: Гоголь родился в таком-то году, Евгений Онегин — представитель лишних людей, Катерина из «Грозы» — луч света в темном царстве. Сорок лет одни и то же готовые формулы. Вся литература — набор сухих формул, которые нельзя ни любить, ни ненавидеть. Не волнующая литература — вдумайтесь! Это такая же бессмыслица, как, скажем, не греющая печь, не светящий фонарь. Получается: сорок лет Зоя Владимировна обессмысливала литературу. Пушкин, Достоевский, Толстой, Чехов глаголом жгли сердца людей. По всему миру люди горят их пламенем — любят, ненавидят, страдают, восторгаются. И вот зажигающие глаголы попали в добросовестные, но, право же, холодные руки Зои Владимировны... Сорок лет! У скольких тысяч учеников за это время она отняла драгоценный огонь! Украла способность волноваться!

   — Ночь после выпускного · книга
4. «

   Мы хотели наслаждаться синим небом, а нас заставляли глядеть на черную доску. Мы задумывались над смыслом жизни, а нас неволили — думай над равнобедренными треугольниками. Нам нравилось слушать Владимира Высоцкого, а нас заставляли заучивать ветхозаветное: «Мой дядя самых честных правил...» Нас превозносили за послушание и наказывали за непокорность. Тебе, друг Вася, это нравилось, а мне нет! Я из тех, кто ненавидит ошейник с веревочкой...

   Мы хотели наслаждаться синим небом, а нас заставляли глядеть на черную доску. Мы задумывались над смыслом жизни, а нас неволили — думай над равнобедренными треугольниками. Нам нравилось слушать Владимира Высоцкого, а нас заставляли заучивать ветхозаветное: «Мой дядя самых честных правил...» Нас превозносили за послушание и наказывали за непокорность. Тебе, друг Вася, это нравилось, а мне нет! Я из тех, кто ненавидит ошейник с веревочкой...

   — Игорь Проухов · книга
5. «

   Я любил чужие глаголы и рассчитывал – кто-то полюбит мои, боялся признаться: мои глаголы серы, серы, стёрты, любить не за что.

   Я любил чужие глаголы и рассчитывал – кто-то полюбит мои, боялся признаться: мои глаголы серы, серы, стёрты, любить не за что.

   — Никита Богатов · книга
6. «

   Я скажу: Юлька права, как никогда! Мы хотели наслаждаться синим небом, а нас заставляли глядеть на чёрную доску. Мы задумывались над смыслом жизни, а нас неволили – думай над равнобедренными треугольниками. Нам нравилось слушать Владимира Высоцкого, а нас заставляли заучивать ветхозаветное: «Мой дядя самых честных правил…» Нас превозносили за послушание и наказывали за непокорность. Тебе, друг Вася, это нравилось, а мне нет! Я из тех, кто ненавидит ошейник с верёвочкой…

   Я скажу: Юлька права, как никогда! Мы хотели наслаждаться синим небом, а нас заставляли глядеть на чёрную доску. Мы задумывались над смыслом жизни, а нас неволили – думай над равнобедренными треугольниками. Нам нравилось слушать Владимира Высоцкого, а нас заставляли заучивать ветхозаветное: «Мой дядя самых честных правил…» Нас превозносили за послушание и наказывали за непокорность. Тебе, друг Вася, это нравилось, а мне нет! Я из тех, кто ненавидит ошейник с верёвочкой…

   — Ночь после выпускного · книга
7. «

   Пью за власть! Да! За власть над собой!..

   Пью за власть! Да! За власть над собой!..

   — Ночь после выпускного · книга
8. «

   Минька! Вон травка выползла, зелёненькая, умытая. Почему она такая умытая, Минька? Она же из грязной земли выползла. Из земли, Минька! Из мокроты! На солнце! Ей тепло, ей вкусно… Она же солнечные лучи пьёт. Растения солнцем питаются. Лучи им как молоко… Ты оглянись, Минька, ты только оглянись! Всё на земле шевелится, даже мёртвое… Вон этот камень, Минька, он старик. Он давно, давно скалой был. Скала-то развалилась на камни, Минька… А потом льды тут были, вечные, они ползали и камни за собой таскали. Этот камень издали к нам притащен. Он самый старый в посёлке, всех людей старше, всех деревьев. У него, Минька, долгая жизнь была, но скучная. Ух какая скучная! Ему же всё равно – что зима, что лето, мороз или тепло…

   Минька! Вон травка выползла, зелёненькая, умытая. Почему она такая умытая, Минька? Она же из грязной земли выползла. Из земли, Минька! Из мокроты! На солнце! Ей тепло, ей вкусно… Она же солнечные лучи пьёт. Растения солнцем питаются. Лучи им как молоко… Ты оглянись, Минька, ты только оглянись! Всё на земле шевелится, даже мёртвое… Вон этот камень, Минька, он старик. Он давно, давно скалой был. Скала-то развалилась на камни, Минька… А потом льды тут были, вечные, они ползали и камни за собой таскали. Этот камень издали к нам притащен. Он самый старый в посёлке, всех людей старше, всех деревьев. У него, Минька, долгая жизнь была, но скучная. Ух какая скучная! Ему же всё равно – что зима, что лето, мороз или тепло…

   — Дюшка (Фёдор) Тягунов · книга
9. «

   Иногда хочется быть маленькой, хоть на минутку.

   Иногда хочется быть маленькой, хоть на минутку.

   — Вера Николаевна · книга
10. «

    Умственное неравенство людей, последнее неравенство в обществе, можно ликвидировать! Это не значит, что все люди станут похожими друг на друга, как штакетник забора. У каждого останутся свои пристрастия, свой вкус, свои привычки, у каждого жизнь будет складываться по-своему и на свой лад формировать человеческую натуру. Если колосок пшеницы, выросший на одном поле, под одним небом, при одних и тех же дождях, что и другие колосья, имеет свои особенности, то что уж говорить о многообразной человеческой личности. Начнётся яростное, но благородное соревнование в творчестве. И это уже не будет борьба ума и косности. Понятия — победитель и побежденный — останутся в силе, но отщепенцы в обществе исчезнут навсегда!

    Умственное неравенство людей, последнее неравенство в обществе, можно ликвидировать! Это не значит, что все люди станут похожими друг на друга, как штакетник забора. У каждого останутся свои пристрастия, свой вкус, свои привычки, у каждого жизнь будет складываться по-своему и на свой лад формировать человеческую натуру. Если колосок пшеницы, выросший на одном поле, под одним небом, при одних и тех же дождях, что и другие колосья, имеет свои особенности, то что уж говорить о многообразной человеческой личности. Начнётся яростное, но благородное соревнование в творчестве. И это уже не будет борьба ума и косности. Понятия — победитель и побежденный — останутся в силе, но отщепенцы в обществе исчезнут навсегда!

    — Путешествие длиной в век · книга
11. «

    Исполнились мои желания. Творец Тебя мне ниспослал, тебя, моя Мадонна, Чистейшей прелести чистейший образец.

    Исполнились мои желания. Творец Тебя мне ниспослал, тебя, моя Мадонна, Чистейшей прелести чистейший образец.

    — Весенние перевертыши · книга
12. «

    — Страшно, Левка. — Страшно? Почему? — Да мир-то вон какой! А я? А ты? А все мы, люди?... Я, Левка, твою книгу читал и нет-нет да себя щупал: есть ли я на свете или только кажется? — Ну и что, нащупал? — Есть, но уж очень, очень маленький. Все равно что и нет. — А голову свою ты щупал? — Ты, Левка, не смейся. Я серьезно. — И я серьезно: пощупай голову, прошу. Нет, Левка не улыбался, косил строго серым глазом на Дюшку. — Голова как голова, Левка. Ты чего? — А того, что она по сравнению со звездами и галактиками мала. Не так ли? — Сравнил тоже. — А в нее вся Вселенная поместилась — миллиарды звезд, миллиарды галактик. В маленькую голову. Как же это?

    — Страшно, Левка. — Страшно? Почему? — Да мир-то вон какой! А я? А ты? А все мы, люди?... Я, Левка, твою книгу читал и нет-нет да себя щупал: есть ли я на свете или только кажется? — Ну и что, нащупал? — Есть, но уж очень, очень маленький. Все равно что и нет. — А голову свою ты щупал? — Ты, Левка, не смейся. Я серьезно. — И я серьезно: пощупай голову, прошу. Нет, Левка не улыбался, косил строго серым глазом на Дюшку. — Голова как голова, Левка. Ты чего? — А того, что она по сравнению со звездами и галактиками мала. Не так ли? — Сравнил тоже. — А в нее вся Вселенная поместилась — миллиарды звезд, миллиарды галактик. В маленькую голову. Как же это?

    — Весенние перевертыши · книга
13. «

    Дюшка был счастлив и не подозревал, что счастье капризно.

    Дюшка был счастлив и не подозревал, что счастье капризно.

    — Весенние перевертыши · книга
14. «

    – Лёвка, а может такое быть – я тут время увидел. – Время? Увидел?! – Понимаешь, утром вышел на улицу, и вдруг… Грачи улетели, машина прошла, почки на берёзе распустились. Все это видят, а никто не догадывается, что это время всё меняет. Грачи были да нет, машина была до пропала, почек не было – появились. Хочешь стой, хочешь ходи, хочешь спи себе, а время идёт, всё меняет. (…) – Любопытно. Только ты не время, нет, ты движение видел. Почки на берёзе – тоже движение. – Ну да, движение. Ветер двигается – и видно, как он ветки раскачивает. Так и время… (…) – Двадцать пять секунд! – объявил Лёвка. – Чего – двадцать пять секунд? – Двадцать пять секунд прошло, пока кошка через улицу переходила. Она на двадцать пять секунд стала старше, мы с тобой – старше на столько же, Земля всё старше, Вселенная… Дюшка задумался, ещё раз представив себе в мыслях кошку, брезгливо ступающую чистыми, вылизанными лапами по грязной земле и неожиданно возразил: – Нет, Лёвка, у кошки прошло не двадцать пять секунд. – Я считал. – Ты наши секунды считал, человечьи, не кошкины. – Какая разница – наши, кошкины? – Кошки живут на свете меньше людей. Пока она шла через улицу, у неё времени больше прошло. – На Земле одно время у всех. – Как так одно? Мне вот тринадцать лет, а я ещё молодой. Кошка в тринадцать лет старуха. Если годы для людей и для кошек разные, то и секунды разными быть должны.

    – Лёвка, а может такое быть – я тут время увидел. – Время? Увидел?! – Понимаешь, утром вышел на улицу, и вдруг… Грачи улетели, машина прошла, почки на берёзе распустились. Все это видят, а никто не догадывается, что это время всё меняет. Грачи были да нет, машина была до пропала, почек не было – появились. Хочешь стой, хочешь ходи, хочешь спи себе, а время идёт, всё меняет. (…) – Любопытно. Только ты не время, нет, ты движение видел. Почки на берёзе – тоже движение. – Ну да, движение. Ветер двигается – и видно, как он ветки раскачивает. Так и время… (…) – Двадцать пять секунд! – объявил Лёвка. – Чего – двадцать пять секунд? – Двадцать пять секунд прошло, пока кошка через улицу переходила. Она на двадцать пять секунд стала старше, мы с тобой – старше на столько же, Земля всё старше, Вселенная… Дюшка задумался, ещё раз представив себе в мыслях кошку, брезгливо ступающую чистыми, вылизанными лапами по грязной земле и неожиданно возразил: – Нет, Лёвка, у кошки прошло не двадцать пять секунд. – Я считал. – Ты наши секунды считал, человечьи, не кошкины. – Какая разница – наши, кошкины? – Кошки живут на свете меньше людей. Пока она шла через улицу, у неё времени больше прошло. – На Земле одно время у всех. – Как так одно? Мне вот тринадцать лет, а я ещё молодой. Кошка в тринадцать лет старуха. Если годы для людей и для кошек разные, то и секунды разными быть должны.

    — Лёвка Гайзер · книга
15. «

    Да, Геночка, да! Ты вроде и не виноват, что черствый. Но если вор от несчастной жизни ворует, его за это оправдывают? А?

    Да, Геночка, да! Ты вроде и не виноват, что черствый. Но если вор от несчастной жизни ворует, его за это оправдывают? А?

    — Вера Жерих · книга
16. «

    Семейные сцены — тривиальнейшее явление. Семейные сцены — многоактные трагедии, которые старательно прячутся от стороннего зрителя. Никто не воспринимает их всерьез: перемелется — мука будет. Но навряд ли мировые катаклизмы и социальные несправедливости вызывали столько приступов отчаяния, ненависти, ярости, сколько их прорывается ежесуточно и вездесуще в семейных сценах. Если я молод и здоров, то изнурительный труд, нужда, даже фатальные неудачи, право, так не страшны для меня, как несовместимость с тем, с кем мне суждено жить бок о бок. Несовместимы — значит, на радость ответят мне негодованием, на гордость — презрением, на порыв откровенности — замкнутостью. Семейные сцены — жуткие схватки во имя самоутверждения, неизбежно приносящие только самораспад!

    Семейные сцены — тривиальнейшее явление. Семейные сцены — многоактные трагедии, которые старательно прячутся от стороннего зрителя. Никто не воспринимает их всерьез: перемелется — мука будет. Но навряд ли мировые катаклизмы и социальные несправедливости вызывали столько приступов отчаяния, ненависти, ярости, сколько их прорывается ежесуточно и вездесуще в семейных сценах. Если я молод и здоров, то изнурительный труд, нужда, даже фатальные неудачи, право, так не страшны для меня, как несовместимость с тем, с кем мне суждено жить бок о бок. Несовместимы — значит, на радость ответят мне негодованием, на гордость — презрением, на порыв откровенности — замкнутостью. Семейные сцены — жуткие схватки во имя самоутверждения, неизбежно приносящие только самораспад!

    — Затмение · книга
17. «

    Сытый человек необязательно должен быть добрей и отзывчивей. Это давным-давно замечено…<...> Теперь многие страны живут сытно, но ни одна, Георгий Петрович, ни одна не может похвастаться, что нравственность стала выше. Напротив, сытые-то и стонут о падении нравов.

    Сытый человек необязательно должен быть добрей и отзывчивей. Это давным-давно замечено…<...> Теперь многие страны живут сытно, но ни одна, Георгий Петрович, ни одна не может похвастаться, что нравственность стала выше. Напротив, сытые-то и стонут о падении нравов.

    — Толя Зыбков · книга
18. «

    Человечество всегда отказывало себе в лишнем куске хлеба, чтоб получить смертоносное оружие. И теперь танк обходится в десятки раз дороже трактора, работающего в поле.

    Человечество всегда отказывало себе в лишнем куске хлеба, чтоб получить смертоносное оружие. И теперь танк обходится в десятки раз дороже трактора, работающего в поле.

    — Покушение на миражи · книга
19. «

    А можно любить, если не любится? Это всё равно — пей воду, когда не пьётся.

    А можно любить, если не любится? Это всё равно — пей воду, когда не пьётся.

    — Дюшка (Фёдор) Тягунов · книга
20. «

    Нетребовательная любовь, любовь неразумная, ревниво оберегающая от всего дурного, питающая стерильной житейской кашицей, вместо того чтоб приучить к грубой подножной пище, — сколько матерей испортили ею своих детей, вырастив из них анемичных уродцев или махровых эгоистов-захребетников, не приспособленных к общежитию, отравляющих себе и другим существование.

    Нетребовательная любовь, любовь неразумная, ревниво оберегающая от всего дурного, питающая стерильной житейской кашицей, вместо того чтоб приучить к грубой подножной пище, — сколько матерей испортили ею своих детей, вырастив из них анемичных уродцев или махровых эгоистов-захребетников, не приспособленных к общежитию, отравляющих себе и другим существование.

    — Расплата · книга