32 цитаты от Захара Прилепина

Подборка из 32 цитаты Захара Прилепина: от иронии до философии. Листайте и выбирайте своё.

1. «

   Если бы я знала, что у меня будешь ты, я бы ни разу никогда ни к кому не прикоснулась.

   Если бы я знала, что у меня будешь ты, я бы ни разу никогда ни к кому не прикоснулась.

   — Патологии · книга
2. «

   Воевать – тяжело, больно, муторно, грязно. Но и это – работа. И к этой работе тоже возникает привычка.

   Воевать – тяжело, больно, муторно, грязно. Но и это – работа. И к этой работе тоже возникает привычка.

   — Координата Z · книга
3. «

   Иллюзии определённые, рассеивание которых мы сегодня видим на Украине, другой тип иллюзий, он был характерен и для меня, и для моих товарищей... Иллюзий, связанных даже не с русской весной, не с донбасской историей, а иллюзий, связанных с тем, что... у меня было ощущение, что правда, честность, достоинство — побеждают всегда. Я до сорока лет пребывал вот в этом удивительном ощущении, что хорошее должно побеждать. И когда я начал писать эту книгу, мне пришла в голову очень простая и банальная мысль, что идеалистов надо бить лицом об стол. И меня жизнь ударила лицом об стол. Вот это огромное кладбище на Донбассе погибших моих товарищей, которые казались мне лучшими людьми на земле, которые, казалось мне, дают надежду на другую жизнь в России, на видоизменение ситуации, на что-то такое, о чём хочется писать стихи и петь песни. Их всех убили. Они лежат мёртвые. Я остался один. Я смотрю на это в глубокой тоске. И вот я об этом написал книгу, что я дожил до сорока трёх лет и я проиграл. Хотя русская весна осталась, Донбасс мы так или иначе отвоевали и никогда его не сдадим, но ощущение горькое у меня.

   Иллюзии определённые, рассеивание которых мы сегодня видим на Украине, другой тип иллюзий, он был характерен и для меня, и для моих товарищей... Иллюзий, связанных даже не с русской весной, не с донбасской историей, а иллюзий, связанных с тем, что... у меня было ощущение, что правда, честность, достоинство — побеждают всегда. Я до сорока лет пребывал вот в этом удивительном ощущении, что хорошее должно побеждать. И когда я начал писать эту книгу, мне пришла в голову очень простая и банальная мысль, что идеалистов надо бить лицом об стол. И меня жизнь ударила лицом об стол. Вот это огромное кладбище на Донбассе погибших моих товарищей, которые казались мне лучшими людьми на земле, которые, казалось мне, дают надежду на другую жизнь в России, на видоизменение ситуации, на что-то такое, о чём хочется писать стихи и петь песни. Их всех убили. Они лежат мёртвые. Я остался один. Я смотрю на это в глубокой тоске. И вот я об этом написал книгу, что я дожил до сорока трёх лет и я проиграл. Хотя русская весна осталась, Донбасс мы так или иначе отвоевали и никогда его не сдадим, но ощущение горькое у меня.
4. «

   Надо прямо проговаривать, что и парад, и, вообще, милитаристское воспитание молодёжи, и жизнь в контексте: «если завтра война, если завтра в поход» — это нормально, это норма, что люди, которые идут обучаться военному ремеслу — это новая аристократия России. Это надо проговаривать. Но мы как-то сами всё время стеснительны, надо как-то извиниться. Вашему покорному слуге постоянно задают вопрос: «Вы людей убивали?» Я на трёх военных кампаниях был, провёл там три года. <...> Я прочитал недавно у Евгения Долматовского стихи прекрасные, он участник финской кампании, аннексии Западной Белоруссии и Западной Украины, участник Великой Отечественной войны... Он говорит: «Не спрашивайте, скольких мы убили, спросите лучше — скольких мы спасли!» <...> Вот эти вот люди, которые находятся в России в меньшинстве, вот эта вот вся квази-либеральная, квази-демократическая публика, они навязывают бесконечно вот этот какой-то комплекс — всё время надо перед ними вот... «ну извините, у нас парад...» «вот извините — у нас ребята пошли обучаться военному делу...», «вот они маршируют у нас...», «ну простите...». У нас риторика и практика не всегда совпадают. <...> Мы доводим себя до того, что какие-то банальные вещи проговаривая, мы уже чувствуем себя экстремистами!

   Надо прямо проговаривать, что и парад, и, вообще, милитаристское воспитание молодёжи, и жизнь в контексте: «если завтра война, если завтра в поход» — это нормально, это норма, что люди, которые идут обучаться военному ремеслу — это новая аристократия России. Это надо проговаривать. Но мы как-то сами всё время стеснительны, надо как-то извиниться. Вашему покорному слуге постоянно задают вопрос: «Вы людей убивали?» Я на трёх военных кампаниях был, провёл там три года. <...> Я прочитал недавно у Евгения Долматовского стихи прекрасные, он участник финской кампании, аннексии Западной Белоруссии и Западной Украины, участник Великой Отечественной войны... Он говорит: «Не спрашивайте, скольких мы убили, спросите лучше — скольких мы спасли!» <...> Вот эти вот люди, которые находятся в России в меньшинстве, вот эта вот вся квази-либеральная, квази-демократическая публика, они навязывают бесконечно вот этот какой-то комплекс — всё время надо перед ними вот... «ну извините, у нас парад...» «вот извините — у нас ребята пошли обучаться военному делу...», «вот они маршируют у нас...», «ну простите...». У нас риторика и практика не всегда совпадают. <...> Мы доводим себя до того, что какие-то банальные вещи проговаривая, мы уже чувствуем себя экстремистами!
5. «

   Снос памятника Дзержинскому в 1991 году — для меня является символическим. Это символ распада страны, хаоса, влияния иностранных агентов на территории Российской федерации, и всех тех вещей, которые мы так или иначе пытаемся изжить. Дзержинский — это не только создатель службы безопасности, но и военачальник, который участвовал в русско-польской войне, по сути отрекся от своего польского происхождения и выступил против своей бывшей государственности, и блистательно отвоевал часть Украины и Белоруссии. И в этом смысле Дзержинский еще и символ всего, что мы обсуждаем с 2014 года — символ возможности восстановления государственности и географии страны в максимально сложных условиях. Кроме того он ответственный за народное хозяйство, за железные дороги, за беспризорников...

   Снос памятника Дзержинскому в 1991 году — для меня является символическим. Это символ распада страны, хаоса, влияния иностранных агентов на территории Российской федерации, и всех тех вещей, которые мы так или иначе пытаемся изжить. Дзержинский — это не только создатель службы безопасности, но и военачальник, который участвовал в русско-польской войне, по сути отрекся от своего польского происхождения и выступил против своей бывшей государственности, и блистательно отвоевал часть Украины и Белоруссии. И в этом смысле Дзержинский еще и символ всего, что мы обсуждаем с 2014 года — символ возможности восстановления государственности и географии страны в максимально сложных условиях. Кроме того он ответственный за народное хозяйство, за железные дороги, за беспризорников...
6. «

   Как быстро здесь бывшие бойцы и герои Красной армии превращаются в распутных свиней. Чекисты и красноармейцы должны всё время жить при смерти, возле неё самой. Только тогда на их лицах начинает отражаться бледный свет и гордость за великое дело. А тут они впали в безобразие от бесстыдства и безнаказанности.

   Как быстро здесь бывшие бойцы и герои Красной армии превращаются в распутных свиней. Чекисты и красноармейцы должны всё время жить при смерти, возле неё самой. Только тогда на их лицах начинает отражаться бледный свет и гордость за великое дело. А тут они впали в безобразие от бесстыдства и безнаказанности.

   — Галина Кучеренко · книга
7. «

   — Как книга? – спрашивал я Дашу. — Мысли короче, чем предложения. Мысли одеты не по росту, рукава причастных оборотов висят, как у Пьеро.

   — Как книга? – спрашивал я Дашу. — Мысли короче, чем предложения. Мысли одеты не по росту, рукава причастных оборотов висят, как у Пьеро.

   — Патологии · книга
8. «

   Любая беседа должна быть к месту и к настроению. Как одежда.

   Любая беседа должна быть к месту и к настроению. Как одежда.

   — Патологии · книга
9. «

   Идеальный способ выяснить степень пошлости твоей женщины — увидеть её в крайнем раздражении. И ещё — послушать, как она говорит о плотских утехах.

   Идеальный способ выяснить степень пошлости твоей женщины — увидеть её в крайнем раздражении. И ещё — послушать, как она говорит о плотских утехах.

   — Чёрная обезьяна · книга
10. «

    Будущих американцев не интересовала ни культура индейцев, ни сам факт их существования. Им была нужна земля. И они на ней селились, если им кто-то мешал, их сгоняли или убивали. У нас же не было геноцида, у нас был государственное строительство. Если там парад ветеранов ку-клус-клана проводить, то он соберёт больше народу, чем парад американских участников второй Мировой войны. И что? Да ничего. Всякий раз, когда очередной прогрессивный человек с честными глазами начинает говорить вам о покаянии, имейте в виду, что он либо на инвестициях сидит, либо чудак на «Д» от природы. И если он вам говорит :»Я отвечаю только за собственную страну, а за свою пусть отвечают американцы», можете смело ему сказать, что хоть он и отвечает за свою страну, но работает на чужую. Даже, если не получает за это зарплату. Просто его зарплату кто-то другой получает. И этот другой говорит: «Посмотри на этих идиотов, делают нашу работу за нас, совершенно бесплатно...» Мы готовы покаяться. Но не очень ясно, как быть с тем, что нашего покаяния ждут наши оппоненты, наши враги, ждут откровенные негодяи, что воспользоватся нашим прощением в своих личных целях. И сами они не в чём не покаялись. В очереди за покаянием, мы за ними.

    Будущих американцев не интересовала ни культура индейцев, ни сам факт их существования. Им была нужна земля. И они на ней селились, если им кто-то мешал, их сгоняли или убивали. У нас же не было геноцида, у нас был государственное строительство. Если там парад ветеранов ку-клус-клана проводить, то он соберёт больше народу, чем парад американских участников второй Мировой войны. И что? Да ничего. Всякий раз, когда очередной прогрессивный человек с честными глазами начинает говорить вам о покаянии, имейте в виду, что он либо на инвестициях сидит, либо чудак на «Д» от природы. И если он вам говорит :»Я отвечаю только за собственную страну, а за свою пусть отвечают американцы», можете смело ему сказать, что хоть он и отвечает за свою страну, но работает на чужую. Даже, если не получает за это зарплату. Просто его зарплату кто-то другой получает. И этот другой говорит: «Посмотри на этих идиотов, делают нашу работу за нас, совершенно бесплатно...» Мы готовы покаяться. Но не очень ясно, как быть с тем, что нашего покаяния ждут наши оппоненты, наши враги, ждут откровенные негодяи, что воспользоватся нашим прощением в своих личных целях. И сами они не в чём не покаялись. В очереди за покаянием, мы за ними.
11. «

    Желтую кофту не стоит надевать на пустое место. Снимаешь кофту — и ничего не останется.

    Желтую кофту не стоит надевать на пустое место. Снимаешь кофту — и ничего не останется.
12. «

    Бабушка тихо говорила: — Сяду у окна и сижу, сижу. Думаю, кто бы мне сказал: иди тысячу ден, босиком, в любую зиму, чтобы сыночков увидеть своих, и я бы пошла. Ништо не говорить, не трогать, просто увидеть, как дышат. Бабушка говорила спокойно, и за словами её стоял чёрный ужас, то самое, почти немыслимое одиночество, о котором совсем недавно думал Саша – одиночество, открывшееся иной своей стороной – огромное, но лишённое эха, – оно не отзывалось никак, ни на какие голоса.

    Бабушка тихо говорила: — Сяду у окна и сижу, сижу. Думаю, кто бы мне сказал: иди тысячу ден, босиком, в любую зиму, чтобы сыночков увидеть своих, и я бы пошла. Ништо не говорить, не трогать, просто увидеть, как дышат. Бабушка говорила спокойно, и за словами её стоял чёрный ужас, то самое, почти немыслимое одиночество, о котором совсем недавно думал Саша – одиночество, открывшееся иной своей стороной – огромное, но лишённое эха, – оно не отзывалось никак, ни на какие голоса.

    — Санькя · книга
13. «

    Бог есть, но Он не нуждается в нашей вере. Он как воздух. Разве воздуху нужно, чтоб мы в него верили? В чем нуждаемся мы — это другой вопрос.

    Бог есть, но Он не нуждается в нашей вере. Он как воздух. Разве воздуху нужно, чтоб мы в него верили? В чем нуждаемся мы — это другой вопрос.

    — Обитель · книга
14. «

    — Когда больно — плачь. И никогда не плачь, когда обидно. Это разные вещи.

    — Когда больно — плачь. И никогда не плачь, когда обидно. Это разные вещи.

    — Чёрная обезьяна · книга
15. «

    Мне с детства был невыносим звук собственного сердца. Если ночью, во сне я, ворочаясь, ложился так, что начинал слышать пульсацию, сердцебиение, — скажем, укладывал голову на плечо, — то пробуждение наступало мгновенно. Стук сердца мне всегда казался отвратительным, предательским, убегающим. С какой стати этот нелепый красный кусок мяса тащит меня за собой, в полную пустоту и темень? Я укладывал голову на подушку и успокаивался — тишина... никакого сердца нет... всё в порядке...

    Мне с детства был невыносим звук собственного сердца. Если ночью, во сне я, ворочаясь, ложился так, что начинал слышать пульсацию, сердцебиение, — скажем, укладывал голову на плечо, — то пробуждение наступало мгновенно. Стук сердца мне всегда казался отвратительным, предательским, убегающим. С какой стати этот нелепый красный кусок мяса тащит меня за собой, в полную пустоту и темень? Я укладывал голову на подушку и успокаивался — тишина... никакого сердца нет... всё в порядке...

    — Патологии · книга
16. «

    Есенин осмысленно воспринимал «скифство» как антитезу западничеству. В июне 1917 года он писал Ширяевцу: «Мы ведь скифы, принявшие глазами Андрея Рублёва Византию и писания Козьмы Индикоплова, поверием наших бабок, что земля на трёх китах стоит, а они все романцы, брат, все западники. Им нужна Америка, а нам в Жигулях песня да костёр Стеньки Разина».

    Есенин осмысленно воспринимал «скифство» как антитезу западничеству. В июне 1917 года он писал Ширяевцу: «Мы ведь скифы, принявшие глазами Андрея Рублёва Византию и писания Козьмы Индикоплова, поверием наших бабок, что земля на трёх китах стоит, а они все романцы, брат, все западники. Им нужна Америка, а нам в Жигулях песня да костёр Стеньки Разина».

    — Сергей Есенин · книга
17. «

    Я тут стал вот что понимать: аристократия – это никакая не голубая кровь, нет. Это просто люди хорошо ели из поколения в поколение, им собирали дворовые девки ягоды, им стелили постель и мыли их в бане, а потом расчёсывали волосы гребнем. И они отмылись и расчесались до такой степени, что стали аристократией. Теперь мы вывозились в грязи, зато эти – верхом, они откормлены, они умыты – и они… хорошо, пусть не они, но их дети – тоже станут аристократией.

    Я тут стал вот что понимать: аристократия – это никакая не голубая кровь, нет. Это просто люди хорошо ели из поколения в поколение, им собирали дворовые девки ягоды, им стелили постель и мыли их в бане, а потом расчёсывали волосы гребнем. И они отмылись и расчесались до такой степени, что стали аристократией. Теперь мы вывозились в грязи, зато эти – верхом, они откормлены, они умыты – и они… хорошо, пусть не они, но их дети – тоже станут аристократией.

    — Обитель · книга
18. «

    Мы очень любим, когда женщины пугаются. Входим, волоча кишки за собой. Милый мой, что у тебя с кишками, отчего они так волочатся за тобой? Ерунда, не обращай внимания, со мной и не такое бывало.

    Мы очень любим, когда женщины пугаются. Входим, волоча кишки за собой. Милый мой, что у тебя с кишками, отчего они так волочатся за тобой? Ерунда, не обращай внимания, со мной и не такое бывало.

    — Чёрная обезьяна · книга
19. «

    Оказалось, что дурная, на износ работа расти не помогает, но, напротив, забивает человека в землю по самую глотку. Человек растёт там, где можно разбежаться, подпрыгнуть, спугнуть птицу с высокой ветки, едва не ухватив её за хвост.

    Оказалось, что дурная, на износ работа расти не помогает, но, напротив, забивает человека в землю по самую глотку. Человек растёт там, где можно разбежаться, подпрыгнуть, спугнуть птицу с высокой ветки, едва не ухватив её за хвост.

    — Обитель · книга
20. «

    Нет большей пустоты, чем в ожидание.

    Нет большей пустоты, чем в ожидание.

    — Грех · книга