22 коротких цитаты Жана Жене

Ниже 22 цитаты Жана Жене — из книг, писем и интервью. Каждую можно скопировать или сохранить картинкой.

1. «

   Мы призываем все свои способности, чтобы сочинить себе самые блистательные роли в самых роскошных жизнях; мы выдумываем их такое множество, что нам не хватает сил на то, чтобы их исполнить, и если бы какая-нибудь из них случайно осуществилась, то мы не обрели бы счастья, так как истощили в себе сухое наслаждение — многократно вызывая в себе воспоминание о его призраке.

   Мы призываем все свои способности, чтобы сочинить себе самые блистательные роли в самых роскошных жизнях; мы выдумываем их такое множество, что нам не хватает сил на то, чтобы их исполнить, и если бы какая-нибудь из них случайно осуществилась, то мы не обрели бы счастья, так как истощили в себе сухое наслаждение — многократно вызывая в себе воспоминание о его призраке.

   — Богоматерь цветов · книга
2. «

   Поцелуй — это первобытная форма, выражающая желание укусить, и даже больше того — сожрать.

   Поцелуй — это первобытная форма, выражающая желание укусить, и даже больше того — сожрать.

   — Чудо о розе · книга
3. «

   Полученная пощечина может побудить вас выпрямиться, броситься вперед, дать ответную пощечину, ударить кулаком, подпрыгнуть, собраться, пуститься в пляс — иными словами, жить. Полученная пощечина может также заставить вас согнуться, покачнуться, упасть, умереть. Нам кажется достойным поведение, побуждающее к жизни, и отталкивающим — поведение, влекущее за собою смерть.

   Полученная пощечина может побудить вас выпрямиться, броситься вперед, дать ответную пощечину, ударить кулаком, подпрыгнуть, собраться, пуститься в пляс — иными словами, жить. Полученная пощечина может также заставить вас согнуться, покачнуться, упасть, умереть. Нам кажется достойным поведение, побуждающее к жизни, и отталкивающим — поведение, влекущее за собою смерть.

   — Кэрель · книга
4. «

   Большая часть жизни проходит в дурацком отупении, в убогом идиотизме: открываешь дверь, зажигаешь сигарету... В жизни человека бывает лишь несколько проблесков. Всё остальное — серая мгла.

   Большая часть жизни проходит в дурацком отупении, в убогом идиотизме: открываешь дверь, зажигаешь сигарету... В жизни человека бывает лишь несколько проблесков. Всё остальное — серая мгла.
5. «

   В дружбе двух соперников нет ничего невозможного, у них много общего, раз они любят одно и то же.

   В дружбе двух соперников нет ничего невозможного, у них много общего, раз они любят одно и то же.

   — Чудо о розе · книга
6. «

   Бог добр, ведь он ставит на вашем пути столько капканов и ловушек, что вы просто не можете не идти туда, куда он ведёт вас.

   Бог добр, ведь он ставит на вашем пути столько капканов и ловушек, что вы просто не можете не идти туда, куда он ведёт вас.

   — Чудо о розе · книга
7. «

   Я хочу сказать, что, когда я замечаю в мальчишке какую-нибудь смешную черточку, недостаток, изъян в его красоте, это не мешает мне влюбиться в него. Скажу больше: именно благодаря этому я и влюбляюсь. Слишком устав любить, я выслеживал их, подсматривал за ними, пока очарование не оказывалось разрушенным. Я выжидал случай, подлавливал взгляд, который открыл бы мне какую-нибудь уродливую черточку, находил необычный угол зрения, благодаря которому стало бы заметно это уродство, штришок или некая особенность, портившая его красоту, чтобы освободиться от любовного бремени, но очень часто все происходило как раз наоборот, когда я придирчиво оглядывал мальчишку со всех сторон, он начинал сверкать миллионом других огней и завлекал меня в тенеты своего очарования, казавшегося еще сильнее, потому что отражалось в многочисленных гранях. И обнаруженного изъяна мне было недостаточно, чтобы освободиться. Напротив. Пытаясь его отыскать, я каждый раз открывал новую грань шедевра.

   Я хочу сказать, что, когда я замечаю в мальчишке какую-нибудь смешную черточку, недостаток, изъян в его красоте, это не мешает мне влюбиться в него. Скажу больше: именно благодаря этому я и влюбляюсь. Слишком устав любить, я выслеживал их, подсматривал за ними, пока очарование не оказывалось разрушенным. Я выжидал случай, подлавливал взгляд, который открыл бы мне какую-нибудь уродливую черточку, находил необычный угол зрения, благодаря которому стало бы заметно это уродство, штришок или некая особенность, портившая его красоту, чтобы освободиться от любовного бремени, но очень часто все происходило как раз наоборот, когда я придирчиво оглядывал мальчишку со всех сторон, он начинал сверкать миллионом других огней и завлекал меня в тенеты своего очарования, казавшегося еще сильнее, потому что отражалось в многочисленных гранях. И обнаруженного изъяна мне было недостаточно, чтобы освободиться. Напротив. Пытаясь его отыскать, я каждый раз открывал новую грань шедевра.

   — Чудо о розе · книга
8. «

   Я строю себя заново, склеиваю, становлюсь сильнее, я тяжелее, чем укрепленный замок. Я крепче крепости. Я сам крепость!

   Я строю себя заново, склеиваю, становлюсь сильнее, я тяжелее, чем укрепленный замок. Я крепче крепости. Я сам крепость!

   — Высокий надзор · книга
9. «

   Под его портретом сияли его преступления: убийство № 1, убийство № 2, убийство № 3, и так — до шести, они говорили о его тайном величии и предсказывали будущую славу.

   Под его портретом сияли его преступления: убийство № 1, убийство № 2, убийство № 3, и так — до шести, они говорили о его тайном величии и предсказывали будущую славу.

   — Богоматерь цветов · книга
10. «

    — Делай, что я тебе говорю. Делай, или стреляю. Вот так. Теперь соси. Я приложил ствол к его приоткрытому рту, но он сомкнул губы. — Повторяю, он заряжен. Соси. Он открыл рот, и я ввел туда кончик дула. На ухо ему прошептал: — Да соси же. Ты не сосешь. Соси, сучонок. Гордость не позволяла ему поддаться. Он остался неподвижным, бесчувственным. — Ну? Я услышал скрежет его зубов о сталь. Он смотрел, как течет Сена. Все его тело приготовилось к испепеляющему нас обоих грозовому удару, к напеваемому мной романсу, которым я попытаюсь потом отвлечься, к орлу, посланному, чтобы меня унести, к полицейскому, ребенку, собаке. — Соси. Или стреляю. Я процедил это таким тоном, что он начал сосать. Мое тело было прижато к нему. Свободной рукой я ласкал его попку. — Сейчас кончишь, потому что тебе это нравится. Осторожненько я скользнул рукой к его ширинке и расстегнул ее. Его угорёк был вялым. Я погладил его, потискал. Постепенно он оживился и потолстел, но не достиг той крепости, какой я не без гордости обычно добиваюсь. — Соси еще. Ну же, соси, пока он не выпустит все. Я содрогаюсь от стыда, вспоминая это мгновение. Содрогаюсь? А как же: первым поддался я сам. Я выпростал револьверное дуло из этих так прелестно изогнутых губ и передвинул его к ребрам Жана, у самого сердца. Сена все так же тихо текла рядом. Над нами неподвижные кроны платанов объяло трагическое ожидание. Все вокруг нас позволяло нам продолжать. — Везет себе, сучонок! Он чуть повернул ко мне голову. Его глаза блестели. Он старался удержать слезы. — Теперь можешь и поговорить. Давай. Тебе повезло, что у меня не хватило смелости размозжить твою противную сельдяную харю. Еще секунду он смотрел на меня, потом отвел глаза. — Убирайся. Он еще раз взглянул на меня и ушел. Я вернулся домой, держа револьвер в опушенной руке. На следующее утро, очень рано, он постучался в мою дверь. Воспользовался оцепенением, в котором я пребываю, пока хорошенько не проснусь, чтобы добиться примирения, которого желал и я. — Не стоит ко всему относиться так серьезно, — сказал он тогда.

    — Делай, что я тебе говорю. Делай, или стреляю. Вот так. Теперь соси. Я приложил ствол к его приоткрытому рту, но он сомкнул губы. — Повторяю, он заряжен. Соси. Он открыл рот, и я ввел туда кончик дула. На ухо ему прошептал: — Да соси же. Ты не сосешь. Соси, сучонок. Гордость не позволяла ему поддаться. Он остался неподвижным, бесчувственным. — Ну? Я услышал скрежет его зубов о сталь. Он смотрел, как течет Сена. Все его тело приготовилось к испепеляющему нас обоих грозовому удару, к напеваемому мной романсу, которым я попытаюсь потом отвлечься, к орлу, посланному, чтобы меня унести, к полицейскому, ребенку, собаке. — Соси. Или стреляю. Я процедил это таким тоном, что он начал сосать. Мое тело было прижато к нему. Свободной рукой я ласкал его попку. — Сейчас кончишь, потому что тебе это нравится. Осторожненько я скользнул рукой к его ширинке и расстегнул ее. Его угорёк был вялым. Я погладил его, потискал. Постепенно он оживился и потолстел, но не достиг той крепости, какой я не без гордости обычно добиваюсь. — Соси еще. Ну же, соси, пока он не выпустит все. Я содрогаюсь от стыда, вспоминая это мгновение. Содрогаюсь? А как же: первым поддался я сам. Я выпростал револьверное дуло из этих так прелестно изогнутых губ и передвинул его к ребрам Жана, у самого сердца. Сена все так же тихо текла рядом. Над нами неподвижные кроны платанов объяло трагическое ожидание. Все вокруг нас позволяло нам продолжать. — Везет себе, сучонок! Он чуть повернул ко мне голову. Его глаза блестели. Он старался удержать слезы. — Теперь можешь и поговорить. Давай. Тебе повезло, что у меня не хватило смелости размозжить твою противную сельдяную харю. Еще секунду он смотрел на меня, потом отвел глаза. — Убирайся. Он еще раз взглянул на меня и ушел. Я вернулся домой, держа револьвер в опушенной руке. На следующее утро, очень рано, он постучался в мою дверь. Воспользовался оцепенением, в котором я пребываю, пока хорошенько не проснусь, чтобы добиться примирения, которого желал и я. — Не стоит ко всему относиться так серьезно, — сказал он тогда.

    — Торжество похорон · книга
11. «

    Единственное преступление — уничтожить себя самого, ведь, по существу, это значит убить единственную жизнь, которая имеет цену: жизнь своего духа.

    Единственное преступление — уничтожить себя самого, ведь, по существу, это значит убить единственную жизнь, которая имеет цену: жизнь своего духа.

    — Торжество похорон · книга
12. «

    Полицейские, поэты, лакеи и священники существуют благодаря человеческой низости. В ней они черпают свои силы. Она бурлит в них. Она их питает.

    Полицейские, поэты, лакеи и священники существуют благодаря человеческой низости. В ней они черпают свои силы. Она бурлит в них. Она их питает.

    — Кэрель · книга
13. «

    Ад имеет свои ступени, свои круги, любовь тоже.

    Ад имеет свои ступени, свои круги, любовь тоже.

    — Чудо о розе · книга
14. «

    Стоит вам по небрежности оставить незастегнутыми полы вашей нежности, и вот вы уже попались.

    Стоит вам по небрежности оставить незастегнутыми полы вашей нежности, и вот вы уже попались.

    — Богоматерь цветов · книга
15. «

    Тюрьмы утратили свою блистательную суровость с тех пор, как наши воровские авторитеты обуржуазились, а в тюрьмах поселились честные люди.

    Тюрьмы утратили свою блистательную суровость с тех пор, как наши воровские авторитеты обуржуазились, а в тюрьмах поселились честные люди.

    — Чудо о розе · книга
16. «

    Я ненавижу вас от любви.

    Я ненавижу вас от любви.

    — Богоматерь цветов · книга
17. «

    Красота может служить препятствием более серьёзным, чем ограждение из колючей проволоки: она способна выпускать шипы и колючки, посылать пулемётные очереди и поражать на расстоянии.

    Красота может служить препятствием более серьёзным, чем ограждение из колючей проволоки: она способна выпускать шипы и колючки, посылать пулемётные очереди и поражать на расстоянии.

    — Кэрель · книга
18. «

    В конце фраз голос срывается, и это придает ему такую сладость, что, кажется, ему вторят сами ангелы, и оттого я испытываю ужас: ангелы внушают мне ужас, когда я представляю их — ни духа, ни плоти, белые, невесомые и пугающие, как полупрозрачные фигуры призраков.

    В конце фраз голос срывается, и это придает ему такую сладость, что, кажется, ему вторят сами ангелы, и оттого я испытываю ужас: ангелы внушают мне ужас, когда я представляю их — ни духа, ни плоти, белые, невесомые и пугающие, как полупрозрачные фигуры призраков.

    — Богоматерь цветов · книга
19. «

    Но ведь прекрасно известно, что нет ничего опасней, чем подавление собственных эмоций.

    Но ведь прекрасно известно, что нет ничего опасней, чем подавление собственных эмоций.

    — Богоматерь цветов · книга
20. «

    Меня ведет стремление к красоте. Я жажду в нем утвердиться, обозначить свои пределы, избавиться от неясности и упорядочить самого себя.

    Меня ведет стремление к красоте. Я жажду в нем утвердиться, обозначить свои пределы, избавиться от неясности и упорядочить самого себя.

    — Дневник вора · книга