10 фраз из книги «Элиф Шафак. Остров пропавших деревьев» для дневника

Ниже 10 цитат из книги «Элиф Шафак. Остров пропавших деревьев»: короткие фразы для статуса и развёрнутые — для размышлений.

1. «

   Если оплакивать все горести этого мира, то в конце концов можно остаться без глаз.

   Если оплакивать все горести этого мира, то в конце концов можно остаться без глаз.

   — Мерьем · книга
2. «

   — Не всем суждено быть бойцами, моя дорогая, — попыхивая трубкой, заметил Дэвид. — Иначе у нас не было бы ни поэтов, ни художников, ни учёных… — А вот я не согласна, — буркнула Дефне в свой бокал с вином. — В жизни случаются такие моменты, когда каждому из нас приходится быть бойцом. Оружием поэта являются слова, оружием художника — картины… Но ты не можешь сказать: «Извините, но я поэт, поэтому я — пас». Ты просто не имеешь права так говорить, когда кругом столько страданий, неравенства, несправедливости…

   — Не всем суждено быть бойцами, моя дорогая, — попыхивая трубкой, заметил Дэвид. — Иначе у нас не было бы ни поэтов, ни художников, ни учёных… — А вот я не согласна, — буркнула Дефне в свой бокал с вином. — В жизни случаются такие моменты, когда каждому из нас приходится быть бойцом. Оружием поэта являются слова, оружием художника — картины… Но ты не можешь сказать: «Извините, но я поэт, поэтому я — пас». Ты просто не имеешь права так говорить, когда кругом столько страданий, неравенства, несправедливости…

   — Дефне · книга
3. «

   В то время как религии борются за право оставить за собой последнее слово, а национализм учит превосходству и исключительности, суеверия по обе стороны границы сосуществуют в удивительной гармонии.

   В то время как религии борются за право оставить за собой последнее слово, а национализм учит превосходству и исключительности, суеверия по обе стороны границы сосуществуют в удивительной гармонии.
4. «

   Время – это певчая птица, и, как и любую певчую птицу, его можно поймать. И держать, точно пленника, в клетке даже дольше, чем хватит воображения. Но время невозможно контролировать до бесконечности. Никакое заточение не длится долго.

   Время – это певчая птица, и, как и любую певчую птицу, его можно поймать. И держать, точно пленника, в клетке даже дольше, чем хватит воображения. Но время невозможно контролировать до бесконечности. Никакое заточение не длится долго.
5. «

   Тот, кто считает, что любовь может быть разумной, никогда не любил.

   Тот, кто считает, что любовь может быть разумной, никогда не любил.

   — фиговое дерево · книга
6. «

   За свою долгую жизнь мне приходилось наблюдать снова и снова этот психологический маятник, что движет человеческой натурой. Каждые несколько десятилетий этот маятник оказывается в зоне оголтелого оптимизма, где людям всё видится в розовом свете, но лишь до тех пор, пока они не сталкиваются с событиями, которые катапультируют их в привычное состояние апатии и безразличия.

   За свою долгую жизнь мне приходилось наблюдать снова и снова этот психологический маятник, что движет человеческой натурой. Каждые несколько десятилетий этот маятник оказывается в зоне оголтелого оптимизма, где людям всё видится в розовом свете, но лишь до тех пор, пока они не сталкиваются с событиями, которые катапультируют их в привычное состояние апатии и безразличия.

   — фиговое дерево · книга
7. «

   Нельзя влюбляться в разгар гражданской войны, когда ты в эпицентре кровавой бойни и тебя со всех сторон окружает ненависть. Нет, ты бежишь со всех ног, способных унести твои страхи, чтобы банально выжить, и не более того. Ты взмываешь в небо на взятых взаймы крыльях и улетаешь в голубую даль. А если ты не можешь уехать, то ищешь убежище, чтобы отсидеться, поскольку теперь, когда всё остальное потерпело фиаско — дипломатические переговоры и политические консультации, — теперь будет лишь око за око, зуб за зуб, и тебе не гарантирована безопасность за пределами твоей собственной общины. Любовь — это смелая аффирмация надежды. Ты не видишь надежды, когда смерть и разрушение правят бал. Не надеваешь лучшее платье, не втыкаешь в волосы цветок посреди руин и обломков. Не отдаёшь своё сердце любимому в тёмные времена, когда сердца должны быть наглухо закрыты, особенно для тех, кто исповедует другую религию, говорят на другом языке и не одной крови с тобой. Ты не влюбляешься на Кипре летом 1974 года. Не здесь и не сейчас. И всё же они влюбились, эти двое.

   Нельзя влюбляться в разгар гражданской войны, когда ты в эпицентре кровавой бойни и тебя со всех сторон окружает ненависть. Нет, ты бежишь со всех ног, способных унести твои страхи, чтобы банально выжить, и не более того. Ты взмываешь в небо на взятых взаймы крыльях и улетаешь в голубую даль. А если ты не можешь уехать, то ищешь убежище, чтобы отсидеться, поскольку теперь, когда всё остальное потерпело фиаско — дипломатические переговоры и политические консультации, — теперь будет лишь око за око, зуб за зуб, и тебе не гарантирована безопасность за пределами твоей собственной общины. Любовь — это смелая аффирмация надежды. Ты не видишь надежды, когда смерть и разрушение правят бал. Не надеваешь лучшее платье, не втыкаешь в волосы цветок посреди руин и обломков. Не отдаёшь своё сердце любимому в тёмные времена, когда сердца должны быть наглухо закрыты, особенно для тех, кто исповедует другую религию, говорят на другом языке и не одной крови с тобой. Ты не влюбляешься на Кипре летом 1974 года. Не здесь и не сейчас. И всё же они влюбились, эти двое.
8. «

   Люди, конечно, полны странностей и противоречий. Желание ненавидеть и отталкивать у них практически равносильно потребности любить и обнимать. Их сердца, крепко-накрепко запертые, неожиданно распахиваются и затем снова сжимаются, словно кулак, не готовый ударить. Люди находят мышей и крыс отвратительными, а хомяков и песчанок милыми. Голуби символизируют мир во всём мире, хотя голуби — всего лишь разносчики городской заразы. Поросят считают очаровательными, но диких кабанов отстреливают. Люди восхищаются кедровками, однако терпеть не могут ворон — шумных родственников этих милых птичек. Собаки вызывают тёплые чувства, волки же становятся персонажами страшных сказок. Люди питают слабость к божьим коровкам, при этом с удовольствием давят клопов-солдатиков. Пчёлы пользуются у человека особой благосклонностью, чего не скажешь об осах. Мечехвостами восхищаются, зато с пауками, их дальними родственниками, совсем другая история… Я попыталась найти во всём этом хоть какую-то логику, однако в конце концов сдалась, поняв всю бесполезность этого занятия.

   Люди, конечно, полны странностей и противоречий. Желание ненавидеть и отталкивать у них практически равносильно потребности любить и обнимать. Их сердца, крепко-накрепко запертые, неожиданно распахиваются и затем снова сжимаются, словно кулак, не готовый ударить. Люди находят мышей и крыс отвратительными, а хомяков и песчанок милыми. Голуби символизируют мир во всём мире, хотя голуби — всего лишь разносчики городской заразы. Поросят считают очаровательными, но диких кабанов отстреливают. Люди восхищаются кедровками, однако терпеть не могут ворон — шумных родственников этих милых птичек. Собаки вызывают тёплые чувства, волки же становятся персонажами страшных сказок. Люди питают слабость к божьим коровкам, при этом с удовольствием давят клопов-солдатиков. Пчёлы пользуются у человека особой благосклонностью, чего не скажешь об осах. Мечехвостами восхищаются, зато с пауками, их дальними родственниками, совсем другая история… Я попыталась найти во всём этом хоть какую-то логику, однако в конце концов сдалась, поняв всю бесполезность этого занятия.

   — фиговое дерево · книга
9. «

   Воспоминания, ускользающие и обрывочные, словно клочья шерсти, развеянные ветром.

   Воспоминания, ускользающие и обрывочные, словно клочья шерсти, развеянные ветром.
10. «

    Первое поколение выживших – то, что пострадало сильнее всего, – несло свою боль близко к поверхности; воспоминания, точно занозы, врезались в плоть, некоторые прокалывали кожу, другие оставались невидимыми глазу. Между тем следующее поколение оказалось готово раскапывать прошлое и срывать печать молчания. Как ни странно, но в семьях вынужденных переселенцев, сохранивших шрамы войны и пострадавших от насилия, именно молодые обладали самой старой памятью.

    Первое поколение выживших – то, что пострадало сильнее всего, – несло свою боль близко к поверхности; воспоминания, точно занозы, врезались в плоть, некоторые прокалывали кожу, другие оставались невидимыми глазу. Между тем следующее поколение оказалось готово раскапывать прошлое и срывать печать молчания. Как ни странно, но в семьях вынужденных переселенцев, сохранивших шрамы войны и пострадавших от насилия, именно молодые обладали самой старой памятью.