155 цитат из книги «Эрих Мария Ремарк. Чёрный обелиск» без воды

Собрали 155 цитат из книги «Эрих Мария Ремарк. Чёрный обелиск» — те самые, которые расходятся на цитаты.

1. «

   У каждого своя смерть, он должен пережить её в одиночку, и тут никто не в силах ему помочь.

   У каждого своя смерть, он должен пережить её в одиночку, и тут никто не в силах ему помочь.

   — Людвиг Бодмер (Рудольф) · книга
2. «

   Когда человек в отчаянии, он легче идёт навстречу приключению.

   Когда человек в отчаянии, он легче идёт навстречу приключению.

   — Валентин · книга
3. «

   — Не пренебрегайте великой мудростью церкви! Это единственная диктатура, которая устояла в течение двух тысячелетий.

   — Не пренебрегайте великой мудростью церкви! Это единственная диктатура, которая устояла в течение двух тысячелетий.

   — доктор Вернике · книга
4. «

   Любовь не знает гордости.

   Любовь не знает гордости.

   — Герда Шнейдер · книга
5. «

   Всё, что пережито и прошло, становится приключением! До чего отвратительно! И чем страшнее всё было, тем впоследствии представляется более заманчивым. Судить о том, что такое война, могли бы по-настоящему только мёртвые: только они одни узнали всё до конца.

   Всё, что пережито и прошло, становится приключением! До чего отвратительно! И чем страшнее всё было, тем впоследствии представляется более заманчивым. Судить о том, что такое война, могли бы по-настоящему только мёртвые: только они одни узнали всё до конца.

   — Георг Кроль · книга
6. «

   Ни один человек не знает, кто он, откуда и куда идёт, но мы вместе, и это единственное, что нам дано познать.

   Ни один человек не знает, кто он, откуда и куда идёт, но мы вместе, и это единственное, что нам дано познать.

   — Людвиг Бодмер (Рудольф) · книга
7. «

   В двенадцать лет каждый человек — гений. Он теряет свою оригинальность лишь с наступлением половой зрелости.

   В двенадцать лет каждый человек — гений. Он теряет свою оригинальность лишь с наступлением половой зрелости.

   — Людвиг Бодмер (Рудольф) · книга
8. «

   Деньги — вещь очень важная. Особенно когда их нет.

   Деньги — вещь очень важная. Особенно когда их нет.

   — Рене де ла Тур · книга
9. «

   Добро тоже таит в себе опасность, оно может причинить больше разрушений, чем простенькое зло.

   Добро тоже таит в себе опасность, оно может причинить больше разрушений, чем простенькое зло.

   — Георг Кроль · книга
10. «

    Да здравствует наш разум, но не будем чересчур гордиться им и не будем в нем слишком уверены!

    Да здравствует наш разум, но не будем чересчур гордиться им и не будем в нем слишком уверены!

    — Людвиг Бодмер (Рудольф) · книга
11. «

    Осень и весна — самый выгодный сезон для торговцев похоронными принадлежностями: людей умирает больше, чем летом и зимой; осенью — потому, что силы человека иссякают, весной — потому, что они пробуждаются и пожирают ослабевший организм, как слишком толстый фитиль тощую свечу.

    Осень и весна — самый выгодный сезон для торговцев похоронными принадлежностями: людей умирает больше, чем летом и зимой; осенью — потому, что силы человека иссякают, весной — потому, что они пробуждаются и пожирают ослабевший организм, как слишком толстый фитиль тощую свечу.

    — Людвиг Бодмер (Рудольф) · книга
12. «

    Я больше не видел ни одного из этих людей. У меня не раз появлялось желание съездить в Верденбрюк, но всегда что-нибудь да задерживало, и я говорил себе, что ещё успеется, но вдруг оказалось, что успеть уже нельзя.

    Я больше не видел ни одного из этих людей. У меня не раз появлялось желание съездить в Верденбрюк, но всегда что-нибудь да задерживало, и я говорил себе, что ещё успеется, но вдруг оказалось, что успеть уже нельзя.

    — Людвиг Бодмер (Рудольф) · книга
13. «

    Почему мы навсегда ограничили себя пятью чувствами? Почему мы не можем когда-нибудь развить шестое? Или восьмое? Или двенадцатое? Разве мир не стал бы тогда совсем иным? Допустим, что с развитием шестого чувства уже исчезло бы понятие времени. Или пространства. Или смерти. Или страдания. Или морали. И уж, наверное, изменились теперешние понятия о том, что такое жизнь. Мы проходим через наше бытие с довольно ограниченными чувствами восприятий.

    Почему мы навсегда ограничили себя пятью чувствами? Почему мы не можем когда-нибудь развить шестое? Или восьмое? Или двенадцатое? Разве мир не стал бы тогда совсем иным? Допустим, что с развитием шестого чувства уже исчезло бы понятие времени. Или пространства. Или смерти. Или страдания. Или морали. И уж, наверное, изменились теперешние понятия о том, что такое жизнь. Мы проходим через наше бытие с довольно ограниченными чувствами восприятий.

    — доктор Вернике · книга
14. «

    — Знаю, оборвать чью-либо жизнь — всегда убийство. С тех пор как я побывал на войне, мне даже муху убивать неприятно. И всё-таки телятина сегодня вечером показалась мне особенно вкусной, хотя телёнка убили ради того, чтобы мы его ели. Всё это старые парадоксы и беспомощные умозаключения. Жизнь — чудо, даже в телёнке, даже в мухе. Особенно в мухе, этой акробатке с её тысячами глаз. Она всегда чудо. И всегда этому чуду приходит конец. Но почему в мирное время мы считаем возможным прикончить больную собаку и не убиваем стонущего человека? А во время бессмысленных войн истребляем миллион людей? Вернике всё ещё не отвечает. Большой жук с жужжанием носится вокруг лампочки. Он стукается о неё, падает, ползёт, опять расправляет крылья и снова кружит возле источника света. Свой опыт он не использует.

    — Знаю, оборвать чью-либо жизнь — всегда убийство. С тех пор как я побывал на войне, мне даже муху убивать неприятно. И всё-таки телятина сегодня вечером показалась мне особенно вкусной, хотя телёнка убили ради того, чтобы мы его ели. Всё это старые парадоксы и беспомощные умозаключения. Жизнь — чудо, даже в телёнке, даже в мухе. Особенно в мухе, этой акробатке с её тысячами глаз. Она всегда чудо. И всегда этому чуду приходит конец. Но почему в мирное время мы считаем возможным прикончить больную собаку и не убиваем стонущего человека? А во время бессмысленных войн истребляем миллион людей? Вернике всё ещё не отвечает. Большой жук с жужжанием носится вокруг лампочки. Он стукается о неё, падает, ползёт, опять расправляет крылья и снова кружит возле источника света. Свой опыт он не использует.

    — Людвиг Бодмер (Рудольф) · книга
15. «

    Наша проклятая память — это решето. И она хочет выжить. А выжить можно, только обо всем забыв.

    Наша проклятая память — это решето. И она хочет выжить. А выжить можно, только обо всем забыв.

    — Георг Кроль · книга
16. «

    Я опять забыл. Неожиданные мысли часто забываются.

    Я опять забыл. Неожиданные мысли часто забываются.

    — Хунгерман · книга
17. «

    — Я тебя искала сегодня ночью. Светила луна — не такая, как вон та — багровая, тревожная, которая лжёт, нет, другая — прохладная, ясная, её пить можно. — Наверное, было бы лучше, если бы я находился здесь, — отвечаю я, откидываясь на спинку скамьи и чувствую, как от Изабеллы на меня веет покоем. — А как же можно пить луну, Изабелла? — С водой. Очень просто. У неё вкус опала. Сначала её даже не очень ощущаешь, только потом чувствуешь, как она начинает в тебе поблёскивать. Она светит прежде всего из глаз. Но света зажигать нельзя. При свете она меркнет.

    — Я тебя искала сегодня ночью. Светила луна — не такая, как вон та — багровая, тревожная, которая лжёт, нет, другая — прохладная, ясная, её пить можно. — Наверное, было бы лучше, если бы я находился здесь, — отвечаю я, откидываясь на спинку скамьи и чувствую, как от Изабеллы на меня веет покоем. — А как же можно пить луну, Изабелла? — С водой. Очень просто. У неё вкус опала. Сначала её даже не очень ощущаешь, только потом чувствуешь, как она начинает в тебе поблёскивать. Она светит прежде всего из глаз. Но света зажигать нельзя. При свете она меркнет.

    — Изабелла · книга
18. «

    — Не покидай меня никогда. — Я тебя никогда не покину. — Никогда, — повторяет она. Никогда — такое короткое время.

    — Не покидай меня никогда. — Я тебя никогда не покину. — Никогда, — повторяет она. Никогда — такое короткое время.

    — Женевьева (Изабелла) · книга
19. «

    Цинизм — та же сердечность, только с отрицательным показателем.

    Цинизм — та же сердечность, только с отрицательным показателем.

    — Гиршман · книга
20. «

    Уверяют, будто они добрые. Но делают очень много зла. Просто злой мало может сделать. Люди видят, что он злой, и остерегаются его. А вот добрые — чего только они не творят. О, они кровожадны!

    Уверяют, будто они добрые. Но делают очень много зла. Просто злой мало может сделать. Люди видят, что он злой, и остерегаются его. А вот добрые — чего только они не творят. О, они кровожадны!

    — Женевьева (Изабелла) · книга