116 цитат из книги «Эрих Мария Ремарк. Ночь в Лиссабоне» — топ по популярности

Ниже 116 цитат из книги «Эрих Мария Ремарк. Ночь в Лиссабоне»: короткие фразы для статуса и развёрнутые — для размышлений.

1. «

   Женщинам ничего не нужно объяснять, с ними всегда надо действовать.

   Женщинам ничего не нужно объяснять, с ними всегда надо действовать.

   — Рассказчик · книга
2. «

   Национальное возрождение, о котором они кричали, похоже на камень. Когда его подымаешь с земли, из-под него выползают гады. Чтобы скрыть свою мерзость, они пользуются громкими словами.

   Национальное возрождение, о котором они кричали, похоже на камень. Когда его подымаешь с земли, из-под него выползают гады. Чтобы скрыть свою мерзость, они пользуются громкими словами.

   — Элен · книга
3. «

   В общем, плохо, Иосиф. Все плохо. Но внешне все выглядит блестяще.

   В общем, плохо, Иосиф. Все плохо. Но внешне все выглядит блестяще.

   — Рассказчик · книга
4. «

   В панике человеку кажется, что на него направлены все прожекторы и весь мир только тем и живет, чтобы найти его.

   В панике человеку кажется, что на него направлены все прожекторы и весь мир только тем и живет, чтобы найти его.

   — Рассказчик · книга
5. «

   А ты — ты моё сердце.

   А ты — ты моё сердце.

   — Элен · книга
6. «

   Несчастье может убить точно так же, как дизентерия.

   Несчастье может убить точно так же, как дизентерия.
7. «

   ... Что пустая, мрачная одержимость — это знамение нашего времени. Люди в истерии и страхе следуют любым призывам, независимо от того, кто и с какой стороны начинает их выкрикивать, лишь бы только при этом крикун обещал человеческой массе принять на себя тяжёлое бремя мысли и ответственности. Масса боится и не хочет этого бремени. Но можно поручиться, что ей не избежать ни того, ни другого.

   ... Что пустая, мрачная одержимость — это знамение нашего времени. Люди в истерии и страхе следуют любым призывам, независимо от того, кто и с какой стороны начинает их выкрикивать, лишь бы только при этом крикун обещал человеческой массе принять на себя тяжёлое бремя мысли и ответственности. Масса боится и не хочет этого бремени. Но можно поручиться, что ей не избежать ни того, ни другого.

   — Рассказчик · книга
8. «

   Счастье... Как оно сжимается, садится в воспоминании! Будто дешёвая ткань после стирки. Сосчитать можно только несчастия.

   Счастье... Как оно сжимается, садится в воспоминании! Будто дешёвая ткань после стирки. Сосчитать можно только несчастия.

   — Шварц · книга
9. «

   Это уже другой — член национал-социалистической партии — худой, в очках и высоких сапогах. Шварц улыбнулся. — Как немцы любят сапоги! — Они нужны им, — сказал я. — Ведь они бродят по колено в дерьме!

   Это уже другой — член национал-социалистической партии — худой, в очках и высоких сапогах. Шварц улыбнулся. — Как немцы любят сапоги! — Они нужны им, — сказал я. — Ведь они бродят по колено в дерьме!

   — Рассказчик · книга
10. «

    Я боюсь определений. И уточняющих слов.

    Я боюсь определений. И уточняющих слов.

    — Рассказчик · книга
11. «

    Мы не осознаем, что совершаем самоубийства! Но если бы мы поняли это, мы оказались бы способными воскресать из мертвых и прожить несколько жизней, вместо того чтобы влачить бремя опыта от одного приступа боли к другому и в конце погибнуть.

    Мы не осознаем, что совершаем самоубийства! Но если бы мы поняли это, мы оказались бы способными воскресать из мертвых и прожить несколько жизней, вместо того чтобы влачить бремя опыта от одного приступа боли к другому и в конце погибнуть.

    — Шварц · книга
12. «

    Судьба спускает дураку только до поры до времени. Затем следует предупреждение. Тому, кто не внемлет, она наносит удар.

    Судьба спускает дураку только до поры до времени. Затем следует предупреждение. Тому, кто не внемлет, она наносит удар.

    — Шварц · книга
13. «

    Страх перед неизвестным — это одно; совсем другое, когда он принимает осязаемую форму. Ощущение страха вообще можно победить выдержкой или какой-нибудь уловкой. Но если видишь, что тебе грозит, тут плохо помогают и навыки, и психологические ощущения.

    Страх перед неизвестным — это одно; совсем другое, когда он принимает осязаемую форму. Ощущение страха вообще можно победить выдержкой или какой-нибудь уловкой. Но если видишь, что тебе грозит, тут плохо помогают и навыки, и психологические ощущения.

    — Шварц · книга
14. «

    Впрочем, если умеешь смеяться, в нынешнем мире можно найти много смешного. Как вы думаете?

    Впрочем, если умеешь смеяться, в нынешнем мире можно найти много смешного. Как вы думаете?

    — Рассказчик · книга
15. «

    Знание здесь — только пена, пляшущая на волне. Одно дуновение ветра — и пены нет. А волна есть и будет всегда.

    Знание здесь — только пена, пляшущая на волне. Одно дуновение ветра — и пены нет. А волна есть и будет всегда.

    — Рассказчик · книга
16. «

    Мы жили вне времени. Если всё затоплено чувством, места для времени не остается.

    Мы жили вне времени. Если всё затоплено чувством, места для времени не остается.

    — Рассказчик · книга
17. «

    Однако где ты научился драться разбитой бутылкой и одним ударом превращать людей в евнухов? — В борьбе за право человека, — ответил я.

    Однако где ты научился драться разбитой бутылкой и одним ударом превращать людей в евнухов? — В борьбе за право человека, — ответил я.

    — Элен · книга
18. «

    Разве ты не знаешь, что невиновность — в наш век — преступление, которое карается тяжелее всего?

    Разве ты не знаешь, что невиновность — в наш век — преступление, которое карается тяжелее всего?
19. «

    Он, видно, был свободен от фальшивых правил приличия и понимал, что если человек голоден, он будет есть, даже если рядом страдают, и что это нельзя считать бесчувственностью. Если ничем нельзя помочь другому — пусть голодный ест хлеб, пока его не отняли.

    Он, видно, был свободен от фальшивых правил приличия и понимал, что если человек голоден, он будет есть, даже если рядом страдают, и что это нельзя считать бесчувственностью. Если ничем нельзя помочь другому — пусть голодный ест хлеб, пока его не отняли.
20. «

    Когда полностью зависишь от других людей, превращаешься в психолога, тщательно взвешивающего мельчайшие детали, хотя сам в это время едва можешь дышать от напряжения, или — может быть — именно благодаря этому. Одно ничего не знает о другом, и оба действуют раздельно, не влияя друг на друга: подлинный страх, подлинная боль и предельная расчетливость, и у всех одна и та же цель — спасение.

    Когда полностью зависишь от других людей, превращаешься в психолога, тщательно взвешивающего мельчайшие детали, хотя сам в это время едва можешь дышать от напряжения, или — может быть — именно благодаря этому. Одно ничего не знает о другом, и оба действуют раздельно, не влияя друг на друга: подлинный страх, подлинная боль и предельная расчетливость, и у всех одна и та же цель — спасение.