28 цитат из книги «Эрих Мария Ремарк. Ночь в Лиссабоне» для вдохновения

Ниже 28 цитат из книги «Эрих Мария Ремарк. Ночь в Лиссабоне»: короткие фразы для статуса и развёрнутые — для размышлений.

1. «

   Знание здесь — только пена, пляшущая на волне. Одно дуновение ветра — и пены нет. А волна есть и будет всегда.

   Знание здесь — только пена, пляшущая на волне. Одно дуновение ветра — и пены нет. А волна есть и будет всегда.

   — Рассказчик · книга
2. «

   В общем, плохо, Иосиф. Все плохо. Но внешне все выглядит блестяще.

   В общем, плохо, Иосиф. Все плохо. Но внешне все выглядит блестяще.

   — Рассказчик · книга
3. «

   — В каждом из нас живет несколько людей. Совсем непохожих. И иногда они выходят из послушания и некоторое время распоряжаются нами, и тогда вдруг превращаешься в другого человека, которого никто не знал раньше. Но затем все становится прежним. — Во мне никогда не жили другие люди. Я всегда и утомительно один и тот же.

   — В каждом из нас живет несколько людей. Совсем непохожих. И иногда они выходят из послушания и некоторое время распоряжаются нами, и тогда вдруг превращаешься в другого человека, которого никто не знал раньше. Но затем все становится прежним. — Во мне никогда не жили другие люди. Я всегда и утомительно один и тот же.

   — Элен · книга
4. «

   Самый чудесный город — это тот, где человек счастлив.

   Самый чудесный город — это тот, где человек счастлив.

   — Елена · книга
5. «

   Справедливость — это вообще роскошь, о которой можно говорить только в спокойные времена.

   Справедливость — это вообще роскошь, о которой можно говорить только в спокойные времена.

   — Шварц · книга
6. «

   Разве ты не знаешь, что невиновность — в наш век — преступление, которое карается тяжелее всего?

   Разве ты не знаешь, что невиновность — в наш век — преступление, которое карается тяжелее всего?
7. «

   И чем мы владеем на самом деле? К чему столько шуму о предметах, которые в лучшем случае даны нам только на время; к чему столько болтовни о том, владеем мы ими больше или меньше, тогда как обманчивое это слово «владеть» означает лишь одно: обнимать воздух?

   И чем мы владеем на самом деле? К чему столько шуму о предметах, которые в лучшем случае даны нам только на время; к чему столько болтовни о том, владеем мы ими больше или меньше, тогда как обманчивое это слово «владеть» означает лишь одно: обнимать воздух?

   — Рассказчик · книга
8. «

   Наша память — это не ларец из слоновой кости в пропитанном пылью музее. Это существо, которое живет, пожирает и переваривает. Оно пожирает и себя, как легендарный сфинкс, чтобы мы могли жить, чтобы оно не разрушало нас самих.

   Наша память — это не ларец из слоновой кости в пропитанном пылью музее. Это существо, которое живет, пожирает и переваривает. Оно пожирает и себя, как легендарный сфинкс, чтобы мы могли жить, чтобы оно не разрушало нас самих.

   — Рассказчик · книга
9. «

   А память наша вообще лжет, давая возможность выжить, — старается смягчить невыносимое, покрывая его налетом забвения.

   А память наша вообще лжет, давая возможность выжить, — старается смягчить невыносимое, покрывая его налетом забвения.

   — Рассказчик · книга
10. «

    Страх перед неизвестным — это одно; совсем другое, когда он принимает осязаемую форму. Ощущение страха вообще можно победить выдержкой или какой-нибудь уловкой. Но если видишь, что тебе грозит, тут плохо помогают и навыки, и психологические ощущения.

    Страх перед неизвестным — это одно; совсем другое, когда он принимает осязаемую форму. Ощущение страха вообще можно победить выдержкой или какой-нибудь уловкой. Но если видишь, что тебе грозит, тут плохо помогают и навыки, и психологические ощущения.

    — Шварц · книга
11. «

    Воспоминания, которые не причиняют боли и не беспокоят, как раз и есть эхо.

    Воспоминания, которые не причиняют боли и не беспокоят, как раз и есть эхо.

    — Рассказчик · книга
12. «

    Лето коротко, и жизнь коротка, но что же делает её короткой? То, что мы знаем, что она коротка. Разве бродячие кошки знают, что жизнь коротка? Разве знает об этом птица? Бабочка? Они считают ее вечной. Никто им этого не сказал. Зачем же нам сказали об этом?

    Лето коротко, и жизнь коротка, но что же делает её короткой? То, что мы знаем, что она коротка. Разве бродячие кошки знают, что жизнь коротка? Разве знает об этом птица? Бабочка? Они считают ее вечной. Никто им этого не сказал. Зачем же нам сказали об этом?

    — Елена · книга
13. «

    Я приучал себя смотреть на эту жизнь как на какой-то переход, который не имеет ничего общего с моим внутренним я. Все совершалось помимо моей воли, а я, как ученый зверь, только отвечал на то, что делалось. Заботы убивают так же, как дизентерия, от них надо держаться подальше...

    Я приучал себя смотреть на эту жизнь как на какой-то переход, который не имеет ничего общего с моим внутренним я. Все совершалось помимо моей воли, а я, как ученый зверь, только отвечал на то, что делалось. Заботы убивают так же, как дизентерия, от них надо держаться подальше...
14. «

    Если бы только знал, как безотрадны все эти донжуаны! Как поношенные платья! А ты другой. Ты — мое сердце.

    Если бы только знал, как безотрадны все эти донжуаны! Как поношенные платья! А ты другой. Ты — мое сердце.
15. «

    Больше всего ранит мелкая, а вовсе не большая несправедливость.

    Больше всего ранит мелкая, а вовсе не большая несправедливость.

    — Шварц · книга
16. «

    ...всегда сильные страны обвиняют слабые в агрессивности.

    ...всегда сильные страны обвиняют слабые в агрессивности.
17. «

    — У тебя много было женщин во Франции? — Не больше, чем это необходимо.

    — У тебя много было женщин во Франции? — Не больше, чем это необходимо.

    — Елена · книга
18. «

    Вы слышали притчу о раках, которых бросили в котёл с водой, чтобы сварить? Когда температура поднялась до пятидесяти градусов, они начали возмущаться, что это невыносимо, и вспоминали о чудесных мгновениях, когда было всего сорок. Когда было шестьдесят, они принялись расхваливать доброе время пятидесяти. Потом – при семидесяти градусах – вспоминали про то, как хорошо было в шестьдесят, и так далее.

    Вы слышали притчу о раках, которых бросили в котёл с водой, чтобы сварить? Когда температура поднялась до пятидесяти градусов, они начали возмущаться, что это невыносимо, и вспоминали о чудесных мгновениях, когда было всего сорок. Когда было шестьдесят, они принялись расхваливать доброе время пятидесяти. Потом – при семидесяти градусах – вспоминали про то, как хорошо было в шестьдесят, и так далее.

    — Шварц · книга
19. «

    Я был счастлив, если называть счастьем зеркало, в котором отражается любимое лицо, чистое и прекрасное.

    Я был счастлив, если называть счастьем зеркало, в котором отражается любимое лицо, чистое и прекрасное.

    — Шварц · книга
20. «

    Вы знаете, конечно, что время — это слабый настой смерти. Нам постоянно, медленно подливают его, словно безвредное снадобье. Сначала он оживляет нас, и мы даже начинаем верить, что мы почти что бессмертны. Но день за днем и капля за каплей — он становится все крепче и крепче и в конце концов превращается в едкую кислоту, которая мутит и разрушает нашу кровь.

    Вы знаете, конечно, что время — это слабый настой смерти. Нам постоянно, медленно подливают его, словно безвредное снадобье. Сначала он оживляет нас, и мы даже начинаем верить, что мы почти что бессмертны. Но день за днем и капля за каплей — он становится все крепче и крепче и в конце концов превращается в едкую кислоту, которая мутит и разрушает нашу кровь.

    — Шварц · книга