34 фразы из книги «Эрих Мария Ремарк. Ночь в Лиссабоне», которые запомнились

Ниже 34 цитаты из книги «Эрих Мария Ремарк. Ночь в Лиссабоне»: короткие фразы для статуса и развёрнутые — для размышлений.

1. «

   Это уже другой — член национал-социалистической партии — худой, в очках и высоких сапогах. Шварц улыбнулся. — Как немцы любят сапоги! — Они нужны им, — сказал я. — Ведь они бродят по колено в дерьме!

   Это уже другой — член национал-социалистической партии — худой, в очках и высоких сапогах. Шварц улыбнулся. — Как немцы любят сапоги! — Они нужны им, — сказал я. — Ведь они бродят по колено в дерьме!

   — Рассказчик · книга
2. «

   Ему нужно панцирное мировоззрение, как корсет толстой бабе, иначе он расплывется.

   Ему нужно панцирное мировоззрение, как корсет толстой бабе, иначе он расплывется.

   — Елена · книга
3. «

   Возможность самоубийства — это в конце концов милосердие, и всё значение его можно постигнуть в очень редких случаях. Оно дарит иллюзию свободы воли, и, может быть, мы совершаем его гораздо чаще, чем нам это кажется. Мы только не осознаем этого.

   Возможность самоубийства — это в конце концов милосердие, и всё значение его можно постигнуть в очень редких случаях. Оно дарит иллюзию свободы воли, и, может быть, мы совершаем его гораздо чаще, чем нам это кажется. Мы только не осознаем этого.

   — Рассказчик · книга
4. «

   Вздыхал орган, блики света дрожали на золотой чаше, которую поднял священник и в которой была кровь Христа, спасшего мир. К чему же она привела, эта кровь? К кровавым крестовым походам, к религиозному фанатизму, пыткам инквизиции, сожжению ведьм, убийствам еретиков — и все во имя любви к ближнему.

   Вздыхал орган, блики света дрожали на золотой чаше, которую поднял священник и в которой была кровь Христа, спасшего мир. К чему же она привела, эта кровь? К кровавым крестовым походам, к религиозному фанатизму, пыткам инквизиции, сожжению ведьм, убийствам еретиков — и все во имя любви к ближнему.
5. «

   Я был счастлив даже в швейцарских тюрьмах, и только потому, что они были не немецкие.

   Я был счастлив даже в швейцарских тюрьмах, и только потому, что они были не немецкие.
6. «

   — У тебя много было женщин во Франции? — Не больше, чем это необходимо.

   — У тебя много было женщин во Франции? — Не больше, чем это необходимо.

   — Елена · книга
7. «

   В неприятных воспоминаниях есть одна хорошая сторона: они убеждают человека в том, что он теперь счастлив, даже если секунду назад он в это не верил. Счастье — такое относительное понятие! Кто это постиг, редко чувствует себя совершенно несчастным.

   В неприятных воспоминаниях есть одна хорошая сторона: они убеждают человека в том, что он теперь счастлив, даже если секунду назад он в это не верил. Счастье — такое относительное понятие! Кто это постиг, редко чувствует себя совершенно несчастным.

   — Рассказчик · книга
8. «

   Тогда, осенью тридцать восьмого, нам вдруг снова подарили жизнь! Она казалась такой лёгкой, что люди забывали об осторожности. Я стал настолько легкомыслен, что чувствовал себя человеком, и, увы, так себя и вёл.

   Тогда, осенью тридцать восьмого, нам вдруг снова подарили жизнь! Она казалась такой лёгкой, что люди забывали об осторожности. Я стал настолько легкомыслен, что чувствовал себя человеком, и, увы, так себя и вёл.

   — Йозеф Шварц · книга
9. «

   В жизни больше несчастья, чем счастья. То, что она длится не вечно — просто милосердие.

   В жизни больше несчастья, чем счастья. То, что она длится не вечно — просто милосердие.

   — Рассказчик · книга
10. «

    Больше всего ранит мелкая, а вовсе не большая несправедливость.

    Больше всего ранит мелкая, а вовсе не большая несправедливость.

    — Шварц · книга
11. «

    Если бы только знал, как безотрадны все эти донжуаны! Как поношенные платья! А ты другой. Ты — мое сердце.

    Если бы только знал, как безотрадны все эти донжуаны! Как поношенные платья! А ты другой. Ты — мое сердце.
12. «

    Целыми столетиями церковь проливала потоки крови. И в те мгновения истории, когда ее не подвергали преследованиям, она начинала преследовать сама — пытками, кострами, огнем и мечом.

    Целыми столетиями церковь проливала потоки крови. И в те мгновения истории, когда ее не подвергали преследованиям, она начинала преследовать сама — пытками, кострами, огнем и мечом.

    — Рассказчик · книга
13. «

    Наша память — это не ларец из слоновой кости в пропитанном пылью музее. Это существо, которое живет, пожирает и переваривает. Оно пожирает и себя, как легендарный сфинкс, чтобы мы могли жить, чтобы оно не разрушало нас самих.

    Наша память — это не ларец из слоновой кости в пропитанном пылью музее. Это существо, которое живет, пожирает и переваривает. Оно пожирает и себя, как легендарный сфинкс, чтобы мы могли жить, чтобы оно не разрушало нас самих.

    — Рассказчик · книга
14. «

    Лето коротко, и жизнь коротка, но что же делает её короткой? То, что мы знаем, что она коротка. Разве бродячие кошки знают, что жизнь коротка? Разве знает об этом птица? Бабочка? Они считают ее вечной. Никто им этого не сказал. Зачем же нам сказали об этом?

    Лето коротко, и жизнь коротка, но что же делает её короткой? То, что мы знаем, что она коротка. Разве бродячие кошки знают, что жизнь коротка? Разве знает об этом птица? Бабочка? Они считают ее вечной. Никто им этого не сказал. Зачем же нам сказали об этом?

    — Елена · книга
15. «

    ... Но я смутно чувствовал, что она стремилась победить что-то неизвестное мне и что это совершалось именно в это мгновение. Вода предстала перед ней в роли судьбы, вопроса и ответа, и она сама должна была преодолеть то, что стояло перед ней. Так поступает каждый, и самое большее, что может сделать другой, — быть рядом на тот случай, когда потребуется немножко тепла.

    ... Но я смутно чувствовал, что она стремилась победить что-то неизвестное мне и что это совершалось именно в это мгновение. Вода предстала перед ней в роли судьбы, вопроса и ответа, и она сама должна была преодолеть то, что стояло перед ней. Так поступает каждый, и самое большее, что может сделать другой, — быть рядом на тот случай, когда потребуется немножко тепла.

    — Рассказчик · книга
16. «

    Мы живём в эпоху парадоксов. Ради сохранения мира вынуждены вести войну.

    Мы живём в эпоху парадоксов. Ради сохранения мира вынуждены вести войну.

    — Элен · книга
17. «

    Как и везде, я здесь тоже знакомился главным образом с музеями и соборами — не потому, что любил бога или искусство, а просто потому, что в соборах и музеях не спрашивали документов. Перед распятием и полотнами живописи еще можно было оставаться просто человеком, а не субъектом с сомнительными документами.

    Как и везде, я здесь тоже знакомился главным образом с музеями и соборами — не потому, что любил бога или искусство, а просто потому, что в соборах и музеях не спрашивали документов. Перед распятием и полотнами живописи еще можно было оставаться просто человеком, а не субъектом с сомнительными документами.
18. «

    Когда у тебя нет родной страны, утраты пережить труднее. Тогда нет опоры, и чужбина становится до ужаса чужой.

    Когда у тебя нет родной страны, утраты пережить труднее. Тогда нет опоры, и чужбина становится до ужаса чужой.
19. «

    И — странное дело — это случилось, может быть, именно потому, что я об этом думал.

    И — странное дело — это случилось, может быть, именно потому, что я об этом думал.

    — Рассказчик · книга
20. «

    Человек был ничем; надежный паспорт — всем.

    Человек был ничем; надежный паспорт — всем.