83 цитаты из книги «Эрих Мария Ремарк. Ночь в Лиссабоне», ставших крылатыми

Ниже 83 цитаты из книги «Эрих Мария Ремарк. Ночь в Лиссабоне»: короткие фразы для статуса и развёрнутые — для размышлений.

1. «

   Но я знал, что каждый сантиметр, который я уступлю сейчас чувству страха, превратится в метры, если я действительно окажусь в опасности.

   Но я знал, что каждый сантиметр, который я уступлю сейчас чувству страха, превратится в метры, если я действительно окажусь в опасности.
2. «

   Это так далеко, что недоступно пониманию.

   Это так далеко, что недоступно пониманию.

   — Шварц · книга
3. «

   В любви вообще слишком много спрашивают, а когда начинают к тому же докапываться до сути ответов — она быстро уходит.

   В любви вообще слишком много спрашивают, а когда начинают к тому же докапываться до сути ответов — она быстро уходит.

   — Рассказчик · книга
4. «

   — Что же ещё у нас осталось? — спросил я. — Яблоки на деревьях, золотой октябрь и наши мечты, — ответила она.

   — Что же ещё у нас осталось? — спросил я. — Яблоки на деревьях, золотой октябрь и наши мечты, — ответила она.

   — Элен · книга
5. «

   Вы, кажется, верите в чудо.

   Вы, кажется, верите в чудо.
6. «

   Неизлечимый рак души.

   Неизлечимый рак души.

   — Рассказчик · книга
7. «

   ... Что пустая, мрачная одержимость — это знамение нашего времени. Люди в истерии и страхе следуют любым призывам, независимо от того, кто и с какой стороны начинает их выкрикивать, лишь бы только при этом крикун обещал человеческой массе принять на себя тяжёлое бремя мысли и ответственности. Масса боится и не хочет этого бремени. Но можно поручиться, что ей не избежать ни того, ни другого.

   ... Что пустая, мрачная одержимость — это знамение нашего времени. Люди в истерии и страхе следуют любым призывам, независимо от того, кто и с какой стороны начинает их выкрикивать, лишь бы только при этом крикун обещал человеческой массе принять на себя тяжёлое бремя мысли и ответственности. Масса боится и не хочет этого бремени. Но можно поручиться, что ей не избежать ни того, ни другого.

   — Рассказчик · книга
8. «

   Наша память — это не ларец из слоновой кости в пропитанном пылью музее. Это существо, которое живет, пожирает и переваривает. Оно пожирает и себя, как легендарный сфинкс, чтобы мы могли жить, чтобы оно не разрушало нас самих.

   Наша память — это не ларец из слоновой кости в пропитанном пылью музее. Это существо, которое живет, пожирает и переваривает. Оно пожирает и себя, как легендарный сфинкс, чтобы мы могли жить, чтобы оно не разрушало нас самих.

   — Рассказчик · книга
9. «

   В жизни больше несчастья, чем счастья. То, что она длится не вечно — просто милосердие.

   В жизни больше несчастья, чем счастья. То, что она длится не вечно — просто милосердие.

   — Рассказчик · книга
10. «

    Ему нужно панцирное мировоззрение, как корсет толстой бабе, иначе он расплывется.

    Ему нужно панцирное мировоззрение, как корсет толстой бабе, иначе он расплывется.

    — Елена · книга
11. «

    Воспоминание — это всегда еще и сожаление о хорошем, что отняло у нас время, и о плохом, что не удалось исправить.

    Воспоминание — это всегда еще и сожаление о хорошем, что отняло у нас время, и о плохом, что не удалось исправить.

    — Рассказчик · книга
12. «

    Разве ты не знаешь, что наша земля — тоже летящий шар. Эмигрант солнца. Назад дороги нет. Иначе — гибель.

    Разве ты не знаешь, что наша земля — тоже летящий шар. Эмигрант солнца. Назад дороги нет. Иначе — гибель.
13. «

    Мы сделали все, что могли. И это не так уж мало.

    Мы сделали все, что могли. И это не так уж мало.

    — Элен · книга
14. «

    Даже в штатском ты чувствуешь на ногах сапоги, которыми тебе хотелось бы пройти по телам других.

    Даже в штатском ты чувствуешь на ногах сапоги, которыми тебе хотелось бы пройти по телам других.

    — Елена · книга
15. «

    Справедливость — это вообще роскошь, о которой можно говорить только в спокойные времена.

    Справедливость — это вообще роскошь, о которой можно говорить только в спокойные времена.

    — Шварц · книга
16. «

    Он, видно, был свободен от фальшивых правил приличия и понимал, что если человек голоден, он будет есть, даже если рядом страдают, и что это нельзя считать бесчувственностью. Если ничем нельзя помочь другому — пусть голодный ест хлеб, пока его не отняли.

    Он, видно, был свободен от фальшивых правил приличия и понимал, что если человек голоден, он будет есть, даже если рядом страдают, и что это нельзя считать бесчувственностью. Если ничем нельзя помочь другому — пусть голодный ест хлеб, пока его не отняли.
17. «

    Я очень тебя люблю, — сказал я. — Я люблю тебя, и этот миг, и лето, которое пройдет, и эти горы, и прощание с ними, и — в первый раз в жизни — себя самого, потому что я теперь стал зеркалом, и отражаю только тебя, и владею тобою дважды.

    Я очень тебя люблю, — сказал я. — Я люблю тебя, и этот миг, и лето, которое пройдет, и эти горы, и прощание с ними, и — в первый раз в жизни — себя самого, потому что я теперь стал зеркалом, и отражаю только тебя, и владею тобою дважды.

    — Рассказчик · книга
18. «

    Я приучал себя смотреть на эту жизнь как на какой-то переход, который не имеет ничего общего с моим внутренним я. Все совершалось помимо моей воли, а я, как ученый зверь, только отвечал на то, что делалось. Заботы убивают так же, как дизентерия, от них надо держаться подальше...

    Я приучал себя смотреть на эту жизнь как на какой-то переход, который не имеет ничего общего с моим внутренним я. Все совершалось помимо моей воли, а я, как ученый зверь, только отвечал на то, что делалось. Заботы убивают так же, как дизентерия, от них надо держаться подальше...
19. «

    А ты — ты моё сердце.

    А ты — ты моё сердце.

    — Элен · книга
20. «

    Когда у тебя нет родной страны, утраты пережить труднее. Тогда нет опоры, и чужбина становится до ужаса чужой.

    Когда у тебя нет родной страны, утраты пережить труднее. Тогда нет опоры, и чужбина становится до ужаса чужой.